Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

И он заходил к Махоркиным и беседовал с Анной, стыдил ее, что не к лицу жене фронтовика устраивать скандалы в магазине, вызывал к себе в комнату при домоуправлении родителей пацанов, нашкодивших на дровяном складе, крепко штрафовал буфетчицу, грозясь возбудить уголовное дело. Да разве мало забот у участкового, да еще в городе, да во время войны. Был случай, пришлось применить оружие, дважды в магазине с поличным взял карманников, крадущих у людей карточки. Разное было. 
С давних пор, с пограничной службы, все, что его интересовало, записывал Василий Соколов в тетрадку, так он поступал и в милиции. Приедет новый человек, он его заносит в свою «черную книгу», все у соседей о нем узнаёт, на работе деликатно проверяет. Никуда не денешься — дело военное. Так попал к нему в тетрадь гражданин Судин Илья Иосифович, 1897 года рождения, инвалид труда, ранее несудимый, работающий уполномоченным Управления колхозов Азербайджанской ССР по снабжению продовольствием и мануфактурой областей БССР, восстанавливающихся после оккупации. 
Илья Иосифович поселился в Зачатьевском переулке, дом пятнадцать, квартира шесть. Человек он был в районе примечательный. Зимой ходил в кожаном пальто на меху, пыжиковой шапке, белых бурках, обшитых желтой кожей. Он часто ездил в Баку и Белоруссию, привозил домой мешки с урюком и сухофруктами, делился с соседями, говорил, что родственники из Баку подбрасывают. Соколов, внимательно наблюдая за его квартирой, отметил, что образ жизни Судин ведет замкнутый, гостей у себя принимает редко, сам, когда бывает в Москве, в основном сидит дома или уходит куда-то с военным в форме летчика. 
Соколов побывал в постпредстве Азербайджана, поговорил с кадровиком, тот о Судине толком ничего сказать не смог, дал личное дело. Соколов его прочитал, выписал кое-что. А вот зачем? Да просто так, не нравился ему Илья Иосифович, и все тут. Спроси почему — участковый бы не ответил. Вежливый, здоровается с ним приветливо, на чай приглашал, соседи о нем хорошо говорят. А вот что-то было в нем не то. 
Когда Соколов встречал этого розовощекого, добродушно улыбающегося человека, не мог он поверить, что получил Судин инвалидность на Магнитке, не верил, что съедает его застарелый туберкулез. 
О своих сомнениях доложил он начальнику угрозыска отделения капитану Платонову. Тот выслушал его, попросил написать рапорт, сказал, что разошлет запросы. Но по нынешним временам бумаги идут долго. 
— Жди, — сказал капитан участковому, — работаешь правильно. 
Несколько раз приезжали к Судину машины. Все номера их на всякий случай Соколов тоже записал. Мало ли что. Вдруг понадобится. 
10 января он в отделение пришел, как всегда, к восьми утра. 
— Здорово, Соколов, — дежурный пожал ему руку, — там тебя дворничиха дожидается. 
В коридоре на истертой до блеска деревянной скамье сидела дворничиха из дома пятнадцать. Ждала она его недолго, как заметил Соколов, снег у нее на валенках так и не успел растаять. 
— Ты чего это, Климова, в такую рань? 
— Да как же, Василий Андреевич, несчастье у нас какое. Жилец-то из шестой... 
— Судин, что ли? 
— Он самый, Илья Иосифович по делам уехал, а у него что-то с газом. Видать, горел, он не выключил, а знаете, как теперь, газ-то по три раза на день перекрывают. Вонища на всю лестницу. 
— А я тебе, Климова, зачем? — Соколов начал расстегивать шинель. — Я же не слесарь. 
— Так слесаря я позвала. А он ни в какую, говорит, без милиции не пойду. Мало что пропадет или еще как. 
— Это он, пожалуй, прав. — Соколов застегнул шинель. — А почем ты знаешь, что жильца нет? 
— Так я и в дверь звонила, и по телефону. 
— Какой у него номер? 
— Г-1-74-78. 
— Пойду сам позвоню. 
Соколов вышел в дежурку, набрал номер. Двадцать раз басовито и длинно пропела трубка. 
«Надо идти, — подумал участковый, — а то, не дай бог, газ скопится, замкнет где электричество, одна искра — и весь дом на воздух». 
Идти не хотелось, он добирался до работы из общежития на Шаболовке с двумя пересадками, в трамвае было холодно, как в погребе. Он продрог в подбитой «рыбьим мехом» синей милицейской шинели, ноги в сапогах сделались дубовыми, а главное, от холода у него длинно и мучительно ныло раненое плечо. 
 
Но ничего не поделаешь: идти было надо. 
— Я в дом пятнадцать, в Зачатьевский, — сказал Соколов дежурному, там с газом что-то. 
— Ладно. — Голос у дежурного был вялый и сонный. 
Соколов вышел на улицу, и холод снова сдавил его железным обручем. Снег визжал под подошвами сапог, переулок, заваленный сугробами, казался синим. Где-то за Москвой-рекой, над башенкой монастыря, появилась мутноватая светлая полоска, оттуда в город приходил рассвет. 
Соколов шел быстро, и дворничиха в тяжелом тулупе и огромных валенках едва поспевала за ним. 
— Ох, — вздохнула она, когда переулок, выгнув горбатую спину, резко пошел вверх, — заморил ты меня, Андреич, жарко. 
Соколов, скользя кожимитовыми подошвами, мысленно ругал мальчишек, раскатавших спуск и превративших его в сплошной каток. Он так и не согрелся, дойдя до холодного подъезда дома пятнадцать. 
— Слесарь-то где, Климова? 
— Ждет наверху. 
На площадке второго этажа стоял резкий запах газа, у стены на чемоданчике сидел слесарь. 
— Здорово, участковый. 
— Здоров, Петрович. 
Соколов повернул звонок. 
— Не стоит. — Слесарь встал. — Я уже раз десять звонил, без толку. 
— Ну, что будем делать? — спросил Соколов. 
— Ты власть, тебе и решать. 
— Тогда давай попробуем эту дверь вскрыть. 
— Тяжеловато. — Слесарь громыхнул спичечным коробком. 
— Ты что, Петрович, сдурел, дом взорвать хочешь? 
— И то... 
— Погоди. 
Соколов достал карманный фонарь. Узкий луч пробежал по рваному дерматину двери, осветив четыре замочные скважины. 
— Видишь, — вздохнул слесарь, — то-то и оно. Замки-то у него лабазные, ручной работы, из нержавейки. Сам делал. 
— Что, замки? 
— Да нет. Вставлял. Тяжелые замки. 
— Так какой же ты слесарь, раз их открыть не можешь? — разозлился Соколов. 
— Это кто не может? Я? — В голосе Петровича сквозила явная обида. — Да если хочешь знать, я по молодости на заводе работал, где для сейфов запоры делали. 
— Ты еще про Ивана Грозного вспомни, — зло буркнул Соколов. 
Теперь только он начал понимать всю серьезность положения. Газ шел, остановить его было невозможно, в любой момент мог вспыхнуть пожар. 
— Посвети-ка мне, — попросил Петрович. 
Соколов осветил чемодан, набитый разводными ключами, какими-то металлическими щупами, молотками и отвертками. Петрович, покопавшись минут пять, вынул отмычку, повертел ее в свете фонаря и буркнул что-то непонятное. 
— Что? — спросил Соколов. 
— А ничего, давай свети на дверь. 
Участковый осветил дверь. 
— Да не сюда, ниже, — ворчливо сказал Петрович, — вот там, где английский. 
Он сунул отмычку в скважину замка, покрутил ею, и вдруг дверь мягко подалась. 
— Не закрыл все замки-то... — изумился слесарь. 
— Стоп, — скомандовал Соколов, — вы стойте на лестнице, я захожу один. 
Он шагнул в пахнущую газом темноту квартиры, повернул налево по коридору и толкнул закрытую дверь кухни. Сначала он ничего не заметил, а только нащупал рукой газовую трубу, нашел кран и повернул его. Потом шагнул к окну, чтобы раскрыть форточку, и обомлел. На полу, прислонившись спиной к плите, сидел человек. Соколов толкнул раму окна и при сером свете утра увидел остекленевшие глаза и белую полоску зубов. Участковый наклонился, взял руку Судина, она была так же холодна, как и снег за окном. 
 
Стараясь ступать осторожно, Соколов вышел в прихожую. 
— Климова, — крикнул он, — только не заходи. Здесь дело темное, и ты, Петрович, стойте на лестнице, понадобитесь в качестве понятых. 
— Ой, — испуганно вздохнула дворничиха, — а что же там, Андреич? 
— Труп там хозяина, такие дела. Где телефон?