Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

— Ну чего ты бумажки рассматриваешь? Позвони начальству, оно в курсе. 
Дежурный протянул им документы и сказал: 
— Вы у нас первые гости из Москвы. Вроде как символ. 
При слове «символ» Никитин замолчал, видимо, это слово ассоциировалось у него с памятником. 
— Так что, товарищи, — продолжал комендант, — милости просим. Степанов, проводи москвичей к начальнику. 
Их уже ждали. И Данилов понял маленькую хистрость коменданта. На столе дымились стаканы с чаем, лежали скромные бутерброды. Начальник Ленинградского уголовного розыска встретил их у дверей, крепко пожал руку. 
— Знакомьтесь, товарищи, это наш начальник ОББ, — он показал на невысокого подполковника. 
Никитин молча, не ожидая приказания, поставил на стол мешки. 
— Это, значит, — сказал он, — товарищ подполковник, наши ребята из МУРа посылку вам прислали. 
Начальник сунул руку в мешок, достал пакет с сахаром. 
— Спасибо. Мы эти продукты отправим в наш профилакторий, где лежат сотрудники Ленинградской милиции. Истощение у многих из них. 
Они пили чай, и Данилов рассказывал о Москве. Ленинградцев интересовало все: вернулись ли из эвакуации театры, начали ли работать институты, каковы продовольственные нормы, идет ли строительство метро? Данилов хотел услышать о Ленинграде, о днях блокады, но хозяев интересовала Москва. 
И Данилов понял их. Слишком долго эти люди были отрезаны от Большой земли. Теперь им хотелось знать все о ней. 
— Мы вас неподалеку разместим, в нашем общежитии, — сказал начальник ЛУРа. 
— Может, вечерком заглянете на огонек? — предложил Данилов. Начальник полистал отрывной календарь. 
— Часиков в двадцать устроит? 
— Конечно. 
— Ну до вечера. 
Муравьев и Никитин пошли устраиваться, а Данилов с начальником ОББ Трефиловым сидели в его кабинете. 
— Вот смотри, Иван Александрович. — Трефилов положил на стол листы бумаги, на которых были наклеены красные, зеленые, желтые, синие квадратики. 
Данилов взял их. На квадратах четко было напечатано: хлеб, жиры, сахар, мясо, водка. 
— Это отрывные талоны от карточек. Ими магазин отчитывается за количество проданных продуктов. Туфтовые талоны давали преступникам возможность создавать излишки продуктов в магазинах. Эти излишки и обменивались на ценности. Эксперты дали заключение. Вот, — Трефилов ткнул пальцем в один из листов, — это производство фирмы «Розанов и К°», — а те — подлинные. 
— Установлены фигуранты? 
— Да. Некто Суморов, директор продовольственного магазина. Продукты он свозит к себе на квартиру, улица Салтыкова-Щедрина, дом 8, квартира 3. Прячет их в сарае. По средам продукты забирают. 
— Среда завтра. 
— Вот и задержим их.
В пять часов Никитин до изумительного блеска надраил сапоги и начал остервенело чистить шинель. Игорь, лежа на кровати, хитро поглядывал на него. 
— Муравьев, — сказал Данилов, — накрывай на стол. 
— Товарищ подполковник, — вытянулся Никитин, — разрешите удалиться на два часа. 
— Куда это? 
— По личным делам. 
— Уже? 
— Он такой у нас, — засмеялся Муравьев. 
— Ну иди, — Данилов вынул из мешка плитку шоколада и протянул Никитину. — Девушке подаришь вместо цветов. 
— Спасибо. 
Данилов пошел умываться, а Никитин взял гитару, которую оставил здесь предыдущий жилец. 
Он пробежал пальцами по струнам и запел: 
 
 
Это было весною, 
 
Зеленеющим маем, 
 
Когда тундра оделась 
 
В свой зеленый наряд. 
 
Мы бежали с тобою, 
 
Ожидая погони, 
 
Ожидая тревоги, 
 
Громких криков «Назад!». 
 
По тундре, по железной дороге, 
 
Где мчит курьерский Воркута-Ленинград. 
 
 
Данилов вошел, послушал. 
— Опять? 
— Что «опять»? — непонимающе переспросил Никитин. 
— Блатнягу поешь. Что, других песен нет? 
 
— Так я же, товарищ подполковник, в МУРе работаю, а не в филармонии. 
— Оно и видно. 
Никитин, чувствуя изменение настроения, быстро натянул шинель и исчез. 
— До чего же у него в башке мусора много, — с недоумением сказал Данилов. — Где он этого всего поднабрался? 
— Он опер классный, — примирительно сказал Муравьев. 
  
Никитин
 
Он везде ориентировался, как в своей родной Туле. Даже в лесу. 
И в Ленинграде путем опроса населения он быстро нашел дорогу к Измайловскому проспекту, сделав по пути кучу добрых дел: разогнал дерущихся пацанов, помог женщине достать воды из канала, заволок на пятый этаж дрова старику. 
Чувствуя себя благородным и сильным, спешил Колька Никитин к собору на свидание с худой, большеглазой девушкой Олей. Понравилась она ему. Сразу понравилась. То ли глаза ее светлые в пол-лица, то ли еще что. Да разве можно сказать, за что тебе нравится человек? Наверное, нет. 
Никитин шел, насвистывая танго. Чувствуя силу и молодость. Даже мороз его не брал. 
Он всего лишь три раза обошел вокруг собора, и появилась Оля. 
— Не замерзли? — спросила она. 
— Пока нет, — Никитин полез в карман, — бегал по вашему городу, цветы искал. Говорят, что зимой не растут. Так это вместо них. 
— Что это? 
— Шоколад. 
— Коля, я его вечность не видела. 
— Тем более берите. 
Оля взяла плитку, понюхала. 
— Да вы ешьте, что его нюхать-то. 
— Вы из Москвы, Коля? 
— Да. 
— И всю войну там были? 
— Нет, я с первого дня по май сорок второго воевал. Ранили меня и списали по месту прошлой службы. 
— В госпитале лежали? 
— Все было, и резали и шили. А вы, Оля, неужели всю войну здесь? 
— Да. В комсомольской дружине. Пожары гасили, дрова заготовляли, немощным помогали, хоронили мертвых. 
Никитин молча слушал рассказ девушки. И все, что происходило с ним, начинало казаться ему пустым и легким в сравнении с тем, что пережила его спутница. До чего же многолика война! И какой стороной ни поверни — везде одно сплошное горе. 
Перед ними в сумерках лежал широкий и прямой, как шпага, Измайловский проспект. Ветер носил по нему клочья снега, неприятно бьющие в лицо. Но они не чувствовали ни ветра, ни холода. Им было хорошо вдвоем в этом огромном городе, на этой громадной земле. 
  
Данилов
 
Гости пришли ровно в двадцать. Сняли шинели и стали у стола, потирая руки. 
— Ну и стол ты сочинил, Данилов, — сказал Трефилов. — Я давно такого изобилия не видел. 
На столе лежали две пачки печенья, крупно нарезанная копченая колбаса, банка американского шпига, сахар. 
— Садитесь, — пригласил Данилов и достал из мешка коньяк, разлил коричневую ароматную жидкость по стаканам. 
— За победу, — сказал начальник ЛУРа и выпил залпом. Потом выпили еще, закусили. Данилов и Муравьев старались есть меньше, подкладывая куски побольше и вкуснее гостям. За столом они говорили о работе. Потому что о чем ни начинали беседу, она опять переходила на нелегкую службу. 
Данилов и Муравьев услышали такое, что не узнаешь в сухих строчках оперативных материалов, не прочтешь в газетах. Голодные, чуть живые от истощения люди боролись с бандитами и спекулянтами, ракетчиками и агентами врага. 
И увидел Данилов комнату, полную продуктов, и человека увидел, сидящего углу, и Трефилова увидел, упавшего от голода в обморок. Данилов слушал их рассказ, смотрел на этих людей и думал о том, что пройдет время, люди расскажут о подвиге бойцов и офицеров на передовой, о доблестном труде рабочих у станков, а вспомнят ли о них? Ведь служба в милиции должна быть незаметной. Человек просто не должен ощущать, что его охраняют. 
 
Они говорили о своей службе, вспоминая трагические и смешные случаи. Говорили о будущем, которое казалось им прекрасным, тем более что фашистов гнали на всех фронтах.