Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

— Простудитесь, — сказал проводник, — идите в вагон да спать ложитесь. 
Муравьев так и сделал. В купе уже спали, и он тоже лег. Мимо окон с грохотом промчался эшелон, и через несколько минут поезд тронулся. В Ярославль приехали к вечеру. У соседнего перрона разгружался санитарный поезд. Бинты, носилки, стоны раненых. Они прошли сквозь военное горе, немного стесняясь своей формы, которая точно определяла их положение в тылу. Мимо них пробегали усталые санитарки, спешили куда-то женщины в военных шинелях, надсадно кричал военный комендант. В отделе милиции они выяснили, что поезд на Волховстрой уходит ночью. 
— Вы пока по городу погуляйте, — сказал дежурный, — город у нас красивый очень. В кино сходите. Новый заграничный фильм демонстрируется «Три мушкетера». Веселый фильм. 
Дежурный улыбнулся. 
Что оставалось делать? Они пошли на продпункт, где по карточкам их накормили супом и кашей, и вышли в город. Он был приземистым и широко разбросанным, этот город. Двухэтажные каменные дома словно осели под тяжелыми снежными шапками. Сквозь сугробы пробирались смешные маленькие трамваи, в Москве таких уже давно не было. 
— Я в Брянске из реального училища домой на таких ездил, — засмеялся Данилов, — смотри-ка, бегают пока. 
И, словно в подтверждение его слов, трамвай проехал мимо них, нещадно треща, не звеня, а треща сигналом. 
— Чего он не звонит? — удивился Игорь. 
— Старый. Раньше на них стояли трещотки. 
Они спустились к набережной. Во льду намертво застыли буксиры и еще не потерявший веселой белизны речной трамвай, напоминающий покинутую дачу. 
Муравьев глядел на широкую ленту льда и думал о том, как тяжело было в Сталинграде переправляться через эту реку под огнем немцев. Потом они опять гуляли по городу. Мимо кремля, по центральной улице, по бульвару у драмтеатра. 
— Иван Александрович, — сказал Никитин, — клуб шинников. 
— Ну и что? 
— «Три мушкетера» идут. 
Данилов вспомнил начальника, прижимавшего к груди книгу, и зашагал к клубу. Нет, это были не те мушкетеры. Умелая рука сценариста превратила элитарных солдат Людовика в поваров. 
Но в фильме много музыки, и женщины на экране были необычайно хороши. Данилов и Никитин от души смеялись, следя за немудреными приключениями поваров. 
А Муравьев сидел насупившись и не улыбнулся ни разу. Они вышли из кино, и Никитин засвистел веселую мелодию, которую пел гасконец по дороге в Париж. 
— Ты что такой мрачный? — спросил Игоря Данилов. 
— Разве можно такую ерунду показывать? 
— Можно, Игорь, и даже нужно. Людям сейчас смеяться надо. 
— Я не об этом. «Три мушкетера» — любимая моя книга. 
— Считай, что это музыкальная пародия на нее. Запомни, консерватизм в твоем возрасте опасен. 
Потом они вернулись на вокзал. Начальник транспортного отдела напоил их чаем и устроил отдохнуть в маленькой комнате для приезжих. Данилов и Никитин уснули сразу, а Муравьев вышел на темный перрон. Где-то в ночи перекликались паровозы. Свет семафоров на фоне черного неба казался огромными звездами. Вдалеке простучал по рельсам поезд. Звук его удалялся все дальше и дальше, пока не растаял совсем. 
Темный вокзал жил непонятно и суетливо. Перекликались какие-то люди, долетали обрывистые слова команд, с грохотом катились по обледенелому асфальту тележки. 
Бесконечная ночь, а за ней неизвестное утро. 
  
Данилов
 
— Товарищ подполковник! — Его кто-то тряс за плечо. 
— Да. — Данилов вскочил, автоматически нашарив пояс с кобурой. 
— Пора. 
Они быстро оделись, взяли вещи и вышли на улицу. После сна, дивного ощущения теплой комнаты ночной ветер показался холоднее и злей. 
— Лучше маленький Ташкент, чем большая Сибирь, — зевнув, изрек Никитин. 
Что правда, то правда. По перрону гуляла февральская метель. Скользя сапогами по обледенелому бетонному покрытию, они шли вдоль длинного темного поезда, составленного из теплушек и дачных вагонов. 
— Здесь, — сказал провожатый. — Вагон, правда, дачный, но ничего, к утру будете на месте. 
 
В вагоне было темно и душно, отвратительно пахло чем-то горелым. 
— Располагайтесь, — провожатый осветил фонарем две покрытые облупившимся лаком скамейки. 
Они попрощались. 
— Ну что ж, будем спать по очереди, — сказал Данилов. 
— Вы спите, Иван Александрович, — ответил Никитин, — а мы с Игорем ночку разделим. Давай, Игорь, ложись, ты не спал совсем, а я покараулю вас. 
Поезд дернулся. С грохотом посыпались вещи, кто-то выругался вполголоса. Поезд опять дернулся и, медленно набирая скорость, пополз к выходной стрелке. Данилов, подложив под голову вещевой мешок, лежал, прикрывшись шинелью, на твердой вагонной скамейке, пытаясь заснуть. 
Вагон немыслимо мотало, и Данилову приходилось держаться рукой за угол спинки, чтобы не упасть на пол. Наконец не выдержал и сел, прислонясь плечом к стене вагона. Сквозь полудрему он слышал чьи-то голоса, до него долетали обрывки фраз. Потом это все отдалялось куда-то и снова возвращалось. И вдруг сквозь стук и топот он услышал обрывистый шепот: 
— ...Ты не кричи... Слышь, тихо... Дура... я тебе сала дам... 
И придушенный девичий голос: 
— ...Не надо... Дяденька, не надо... Миленький... 
— ...Молчи... Молчи... 
Никитин пружинисто вскочил со скамейки. Вспыхнул электрический фонарь. 
— А мне ты сала дать не хочешь, гад? — рокотнул баритон Никитина. Потом послышался глухой удар. И кто-то завыл просяще и жалобно: 
— Пусти... Слышь, пусти... 
— Документы! — резко скомандовал Никитин. — Мешки чьи? Твои мешки? Сейчас проверим, что ты в них везешь. 
— Ты чего?.. Ты чего?.. — заговорил кто-то быстрой скороговоркой. 
— Ты, гнида, — с ненавистью выдавил Никитин, — чего к женщине пристаешь? А? Документы! 
— Есть... Есть документы... 
Данилов не вмешивался, он знал крутой нрав Никитина, его обостренное чутье на всякую мразь. И раз уже лейтенант взялся за этого мужика, то он дело доведет до конца. 
— Что случилось? Что случилось? — по вагону бежал проводник. 
— Как же это так, папаша? — спросил Никитин строго. — Сажаете человека без всяких документов? 
— Так разве уследишь за всеми, товарищ начальник? 
— Патруль едет в поезде? 
— Едет. 
— Зови. Пусть они сдадут его куда следует. 
Через полчаса в вагоне появился офицер и два сержанта. Они вели мешочника по проходу, и он причитал, бил на жалость: 
— Инвалид я... В окопах грудь застудил... Совести у вас нет. 
— Вот паскуда, — выругался Никитин, усаживаясь, — все нынче инвалиды, все из окопов. Вы бы, Иван Александрович, на его морду посмотрели. Да на нем гаубицы можно возить. 
А потом наступило утро. И было оно солнечным и ярким. Даже грязный вагон в его лучах стал наряднее. 
— Волховстрой, — крикнул проводник, — подъезжаем. 
Мимо окон плыли разбитые дома, стены, глядящие на мир пустыми глазницами, груды кирпича, сожженные доски. 
— Бомбит город фашист, — сказал проводник, — хочет связь с Ленинградом нарушить. 
— Папаша, — поинтересовался Никитин, — где здесь горотдел милиции? 
— Так кто его знает, сынок, центр-то весь разбомбили. 
Они спрыгнули с подножки и пошли в сторону развалин. В этом городе не было привычного вокзала, привокзальной площади. Да и домов почти не было. Только развалины и пепелища. Но тем не менее город жил. Даже киноафиши висели на разбитых стенах. 
Нет, не сломлен был город, потому что мужественные люди жили в нем. 
Они вышли на какую-то улицу, и закричала, завыла сирена. Данилов взглянул на небо и увидел шесть самолетов, заходящих от солнца. 
 
Забухали зенитки. Разрывы, как фантастические цветы, распустились в воздухе, четко заработали счетверенные пулеметы. Самолеты, перевернувшись через крыло, с воем пошли к земле. 
— Ложись, — крикнул Никитин, и голос его утонул в грохоте первого взрыва.