Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

— Наверное, или львовский, или рижский. Чудная вещь! Мне в ателье дней за десять до начала войны принес один знакомый целую кучу ихних журналов мод с выкройками. Да, вот, началось, не до шитья. Клиентки разъехались, — вздохнула Дмитриева. 
— А вы портниха? 
— Была, даже в Доме моделей работала, а теперь нет, — она провела руками по куртке, — дядя устроил, чтобы не забрали на трудфронт. 
— Страшное время, милая, страшное, — вздохнула хозяйка. — Смотрите, что вам надо, ради бога, не стесняйтесь. Вот кухня, одно окно. Теперь прошу сюда. Проходите. Комната, два окна. А в другой спит мой друг. Вы понимаете? 
— Ой, конечно, конечно, — Дмитриева прижала ладонь к губам, конечно. 
— Там одно окно. Заходите. Всегда буду вам рада. 
Они подошли к дверям, и хозяйка начала поворачивать ручки замков. 
— Тоже местная оборона, — улыбнулась она. 
— И правильно, жулья-то развелось. 
Дверь распахнулась, и с площадки в квартиру шагнул человек. Хозяйка даже не успела вскрикнуть, как твердая ладонь зажала ей рот. 
— Спокойно, — сказал вошедший. — НКВД. Где? — повернулся он к Дмитриевой. 
— Там, товарищ майор, — показала она на дверь. 
— Пошли, Муравьев. 
Прихожая заполнилась людьми, но двигались они бесшумно, словно их вообще не было. 
Королев подошел к двери осторожно, приоткрыл ее. В небольшой, со вкусом обставленной комнате на диване спал человек. Гимнастерка с петлицами НКВД висела на стуле, там же лежал пояс с кобурой. 
Осторожно ступая, Королев подошел к дивану, взял пояс, передал его Игорю, сунул руку под подушку, достал второй пистолет. Спящий только замычал во сне. 
— Хороший сон — признак здоровых нервов, — усмехнулся Королев и потряс спящего за плечо. 
— Что... — спросил тот, вскакивая, — куда? 
— В НКВД, Генрих Карлович, на Лубянку, — усмехнулся майор. 
Гоппе сел на диване, просто так, скорее по привычке, чем на что-то надеясь, сунул руку под подушку. 
— Красиво работаете, — еще неокрепшим спросонья голосом сказал он, — красиво. 
— Стараемся. Одевайтесь. 
Гоппе встал, подошел к окну. На веревочке, натянутой между рам, висело красное махровое полотенце. Он снял его, вытер лицо, бросил на диван. 
— Вы это зря, Генрих Карлович, честное слово, зря, — Королев сел на стул, — мы же ведь тоже не от конфирмации, повесьте-ка полотенчико. А то завтра его Музыка не увидит и сбежит к себе на болота. 
— Все знаете, — Гоппе тяжело посмотрел на Королева, — все. 
— Нет, кое-что еще нет. Придется вам поделиться с нами. 
— Ну это как сказать. 
— Там посмотрим, а пока одевайтесь. 
  
Данилов
 
По улице шли люди. Мужчины, женщины, старики и дети. Военные и штатские. А он глядел на них из окна квартиры, постоянно ожидая, стараясь узнать в одном из прохожих Музыку. За эти дни он так устал, что даже перестал нервничать. Особенно последние сутки. Дом на болоте, бешеная гонка по разбитой дороге в Москву, еще одна ночь без сна. Он боялся только одного: Музыка не придет. Не потому, что информация может оказаться неточной, нет. В такое время опасно шататься по тылам. Милиция, госбезопасность, патрули, заставы по охране тыла. В любой момент может возникнуть перестрелка, и какой-нибудь боец-патрульный завалит с первого выстрела так необходимого МУРу руководителя банды Бронислава Музыку. 
На кухне капала вода из крана, за окном на повороте скрежетали колеса трамваев. Шло время. Вернее, тянулось однообразно и напряженно. 
За спиной Данилова вполголоса переговаривались оперативники, кто-то кипятил чай, кто-то рассказывал о родне. Он не поворачивался, он ждал, а время шло. 
Данилов его узнал сразу. Высокий, худощавый военный, перебегая улицу, на секунду остановился и поглядел на окна дома... 
Полотенце висело на месте. Ветер чуть трепал его красные края, и оно, покачиваясь, светилось на солнце, словно глаз светофора. Музыка посмотрел на него и усмехнулся. Это надо же додуматься, такой маяк. Ну что, можно и передохнуть. Сейчас он поднимется к Шантрелю, выпьет, закусит и ляжет спать. Завтра возьмет документы, деньги за золотишко получит, и все. Прощай, болота, прощай, райцентр. В Ташкент он подастся. Так начальство велело. Горский знает, где его найти, а остальные... Да черт с ними! Сейчас время такое, людей найти можно. Конечно, лучше бы всего совсем затаиться. Даже от Шантреля. Неизвестно, как дело-то повернется. Вот уж второй год войны пошел, а где победа? Завязли немцы. По таким временам самое лучшее сколотить банду, стволов пять, да тряхнуть тех, кто камушки припрятал. А политика... От нее похмелье плохое. 
 
Он еще раз поглядел на окно и направился к подъезду. В дверях остановился, прислушался. На лестнице играла гитара: 
 
 
И в вальсе мы кружимся, 
 
Играл на мостовой 
 
Военного училища 
 
Оркестр наш духовой. 
 
 
Пели два голоса, мужской и женский, а аккорды гитары догоняли их, потом сливались и отступали вновь. 
Музыка вошел в подъезд, начал медленно подниматься по лестнице. А над головой продолжалась песня: 
 
 
Ушла далёко конница, 
 
На запад воевать, 
 
Пока война не кончится, 
 
Нам свадьбы не сыграть... 
 
 
Два курсанта артиллерийского училища и девушка спускались ему навстречу. Они были совсем молоденькие, и форма на них не обмялась и сидела мешковато. Впереди шли высокий парень в зеленой шерстяной пилотке, он и играл на гитаре, и девушка. Второй чуть отставал от них — спускался, отбивая чечетку в такт песне. 
Увидев командира, курсанты, как по команде, прервали песню и прижались к перилам. 
— Виноват, товарищ капитан, — сказал гитарист. 
— Ничего, — снисходительно махнул рукой Музыка, — веселитесь пока. 
Он шагнул вверх, обходя курсантов, и сначала не понял, что случилось с его рукой, почему вдруг ее разорвала острая, ломящая боль. Он захрипел, опускаясь на колени, увидел руку девушки, расстегивающую его кобуру, ствол нагана в руке второго курсанта. 
Дверь квартиры Шантреля распахнулась, и из нее вышел высокий командир милиции. Он посмотрел на него и сказал буднично, как будто ничего не случилось: 
— Здравствуйте, Музыка, вот и довелось встретиться, а я боялся, что вас по дороге подстрелят. 
И только тогда Бронислав понял все и закричал надрывно и страшно... 
— Езжайте, — приказал Данилов. Он еще раз взглянул на Музыку, сидящего в машине между Муравьевым и Парамоновым. — Езжайте. 
— А вы? — крикнул Игорь. 
— Я потом, позже. 
Он пошел по улице, не видя людей и не замечая дороги. Спроси его, куда он идет, Данилов бы не ответил. Повинуясь внутреннему автоматизму, переходил улицы, пережидал машины у перекрестка. Наконец вышел к Сокольническому парку и только сейчас понял, что именно сюда собирался уже целый год. 
Иван Александрович миновал трамвайный круг, вошел в ворота. С каждым шагом он углублялся все дальше и дальше в заросшие, давно не убиравшиеся аллеи. Но именно такими они нравились ему больше, они стали напоминать настоящий лес. 
Людей почти не было. Только в березовой роще сидел на складном стульчике старичок и что-то рисовал. Данилову очень захотелось подойти к нему, но он постеснялся. Прошел еще метров двести и сел на лавочку. 
Вокруг умирало лето. Желтые листья засыпали дорожку, остро пахло свежестью и прелью. Данилов глядел на аллею и пытался вспомнить, где он уже видел все это. Пытался вспомнить и не мог. Тишина успокоила его, и он задремал. А когда раскрыл глаза, то вспомнил, что видел такие же деревья, и лавочку, и аллею в лесничестве у отца. В его кабинете висела цветная литография картины Левитана «Осенний день. Сокольники».