Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

— Ложись, сука! — крикнул Климов Дробышевой. 
Из темноты спальни ударил выстрел, и пуля рубанула по косяку так, что полетели щепки. Климов присел и выстрелил из нагана трижды, потом одним броском пересек комнату и опрокинул стол, надежно загородившись его дубовым телом. Он прислушался. Тихо. Только, забившись в угол, всхлипывала Дробышева. Что делать дальше, Климов не знал. И поэтому приказ охранять выход принял для него особый и очень важный смысл. Он исходил из какого-то не им придуманного плана, и в этом плане ему была отведена особая роль. И как человек военный, бывший лейтенант Климов знал, что приказ надо выполнять точно. Он вынул из кармана три патрона и засунул их в пустые гнезда барабана. Теперь он был готов. 
На крыльце послышался топот. Бежали несколько человек, но это не смутило Климова, Он поднял наган. В комнату ворвался сержант с автоматом и двое бойцов. 
— Кто?.. Кто стрелял? 
И вдруг сержант увидел Степана, лежавшего на полу, он сделал шаг к нему, вглядываясь. 
— Степа! Полесов! — сержант бросился к убитому. 
Когда они ворвались в спальню, то увидели маленькую дверь, ведущую в кладовку, и поднятую крышку люка погреба. 
— Выходи! — крикнул сержант. — Выходи, сволочь! 
Он вскинул автомат, и гулкая очередь разорвала тишину. На пол со звоном посыпались гильзы. 
— Прикройте меня! — крикнул сержант и спрыгнул вниз. 
Через несколько минут в глубине подвала вспыхнул свет фонаря. 
— Ну что, Миша? — один из бойцов наклонился к люку. 
— Ход там, видно, во двор. — Голос сержанта звучал глухо. 
  
Данилов
 
Он глядел невидящими глазами и не верил. Нет, Данилов не мог смириться с тем, что в углу комнаты лежал, разбросав руки, убитый Полесов. Но тем не менее это случилось, две пули, выпущенные бандитом, оборвали его жизнь, и она ушла из этого большого и сильного тела. 
Данилов стоял молча, изо всех сил пытаясь справиться с тяжкой волной ненависти, захлестнувшей его. Она, как алкоголь, парализовала сдерживающие центры, мутила разум. И уже кто-то другой, а не он, стоял в этой комнате и тяжелым взглядом смотрел на забившуюся в угол Дробышеву. Кто-то другой тихо скреб пальцами по крышке кобуры, еще не решаясь расстегнуть ее и вынуть оружие. Потому что если ты достанешь пистолет, то должен, просто обязан выстрелить. 
— Не надо, Иван Александрович, не надо, — сказал сержант и стал рядом с ним, — незачем вам из-за этой суки в трибунал идти. 
— Это ты прав, Миша, прав, не наступило время трибунала. — Данилов сказал это почти автоматически и только тут понял, что говорит с Костровым, с Мишкой Костровым, о котором думал последние несколько дней. 
— Это ты. Мишка? 
— Я, Иван Александрович. 
— Видишь, горе у нас какое. Ах, Мишка, Мишка. 
А дом заполнялся народом. Приехали люди из райотдела и из госбезопасности. Уже протокол писали, и Климов кому-то давал показания. И все они занимались его, Данилова, делом. 
— Белов, — спокойно позвал Данилов. 
— Здесь, товарищ начальник. 
— Немедленно прикажи посторонним оставить помещение. 
— Есть. 
— Сержант Костров, задержитесь, — добавил Данилов. 
— Есть. 
Теперь в нем словно сработала какая-то система: ушла ненависть, и жалость ушла, остался только профессионализм. 
Иван Александрович наклонился над убитым, провел рукой по лицу, закрывая глаза, внимательно рассмотрел пол рядом с телом Степана. Рядом с правой рукой лежал наган, левая намертво сжимала какой-то блестящий предмет. Данилов с трудом разжал пальцы и высвободил из них фигурку Наполеона. Он перевернул ее печаткой к свету, посмотрел инициалы. 
— Где врач? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. 
— Здесь, — ответил Белов. 
— Пусть увозит тело. 
Он сказал и сам удивился. Как он мог сказать это слово? Тело. А чье тело! Это же Степа Полесов, спокойный, рассудительный, справедливый и добрый Степа Полесов. Один из самых лучших его, Данилова, друзей. Но он опять сжал внутри какую-то одному ему известную пружину. Начиналась работа, сыск начинался, и у него не должно быть эмоций и переживаний, только объективная реальность. 
 
А в доме шла работа. Оперативная группа райотдела НКВД внимательно осматривала каждый уголок дома, подвал, чердак. На стол ложились пачки писем, обрывки бумажек с надписями, деньги, ценности. Данилов бегло осматривал все это, но пока ничего интересного не было. Правда, нашли несколько ящиков водки, муку, сахар, консервы. Иван Александрович поглядел на задержанную, она сидела в углу, крепко сцепив на коленях руки, и остановившимся взглядом смотрела в тот угол, где еще десять минут назад лежало тело Полесова. 
— Гражданка Дробышева! — громко позвал Данилов. 
Она не шевельнулась, даже глаз не повернула в его сторону. Стоявший рядом с ней милиционер потряс Дробышеву за плечо. 
— Да... Да... Что? Это не я... не я... Это все он... он... 
— Кто он? — Данилов шагнул к ней. 
Дробышева вскочила и прижалась к стене, закрыв лицо руками. 
— Кто он? — повторил Данилов. 
— Я скажу, я все скажу, я не хотела... — И она заплакала, почти закричала. 
— Дайте ей чего-нибудь, пусть успокоится, — приказал Данилов милиционеру. 
И пока Дробышева пила воду, стуча зубами о край стакана, он уже для себя решил твердо, что начнет допрос немедленно, пока она находится в состоянии нервного шока. Главное — не дать ей успокоиться. 
— Я предлагаю вам, — наклонился он к Дробышевой, — добровольно указать место, где ваши сообщники прячут ценности, оружие и боеприпасы. 
— У меня нет ценностей... Нет... А в сарае они что-то закапывали под дровами, а что, я не знаю. Только запишите, я добровольно, я сама... Чего же вы не пишете?! Почему?! 
— Тихо, без истерики. Все запишем и дадим подписать вам. Смотрите за ней, — скомандовал Данилов милиционеру и пошел к двери. 
На дворе уже светало. И в сероватой синеве все уже различалось отчетливо. Из-за закрытых дверей сарая пробивался желтый свет фонарей. 
— Они там копают, — тронул Данилова за рукав Быков, — как же так, Иван Александрович, а?.. 
— Не надо об этом, не надо сейчас... Потом, Быков, потом. 
Дверь сарая распахнулась, и вышел Плетнев. 
— Есть, — устало сказал он, — нашли. 
— Что там? 
— Патроны в цинках, два автомата, пулемет РПД [15] и золото. 
— Много? 
— Да нет, небольшой такой ящичек, но полный. 
— Надо оформить как добровольную выдачу. 
— Какая разница, — улыбнулся Плетнев. — Этой уже не поможешь. По нынешним временам все равно стенка. 
— Это трибуналу решать, а не нам с тобой. Наше дело всю правду написать, все как на самом деле было. 
— Вы какой-то странный товарищ Данилов, — Плетнев пожал плечами, — она вашего опера заманила в засаду, а вы... 
— Его никто не заманивал, он сам шел, и, между прочим, шел за правдой и погиб за нее. Поэтому мы, живые, с ней, хорошей этой правдой, как со шлюхой обращаться не имеем правда. 
— Ну как хотите, я, конечно, распоряжусь. 
— Давайте, и все документы мне. 
— А нам? 
— Вы себе копии оставите, а я бумагу соответственную сегодня же напишу. 
— Добро. 
Плетнев опять вернулся в сарай, а Данилов достал папиросу, размял табак. Его уже не интересовало, что нашли в сарае, главное было зажато в холодной руке Степана. Та самая печать, серебряная фигурка Наполеона, похищенная из дома Ивановского. Значит, человек, убивший Ерохина, точно находится здесь, где-то совсем недалеко, в нескольких километрах. Ну что ж, пора начинать допрос Дробышевой. Пора. 
 
Они сидели в спальне. Данилов на стуле, Дробышева на разобранной постели. Данилов старался не смотреть туда, ему казалось, что он видит на этих простынях отчетливый силуэт человека, того самого, который стрелял в Степана. Дробышева сидела, безвольно опустив плечи, зажав кисти рук между коленями. Окно было открыто, на улице стало почти совсем светло, но в комнате еще прятались остатки темноты, и поэтому лицо Дробышевой казалось особенно бледным.