Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

— И да и нет, Василий Николаевич. Завидую простоте. На фронте все ясно. Враг издалека виден. 
— Это ты прав. А нам порой приходится искать врага рядом с собой. Вспомни левоэсеровский мятеж. 
Они свернули в сторону Сивцева Вражка. У доходного дома остановились. 
— Может, мне подождать, Василий Николаевич? — хитро усмехнулся Мартынов. 
— Нет, Федор, пошли вместе. В другое бы время пришел один, пригласил бы девушку по Москве погулять, в Художественный театр сводил. Вместе погрустили бы над судьбой трех сестер. В другое время. 
— Василий Николаевич, дорогой мой, разве для любви есть время? 
— Слишком тяжела ее утрата, и слишком большая опасность угрожает ей. 
— Вы думаете? 
— Предполагаю. 
Строгая, вся в черном, Елена Климова сухими от горя глазами глядела на Мартынова и Манцева. 
— Елена Федоровна, — сказал Манцев, — покажите нам комнату брата. 
— Прошу. 
Комната Климова была небольшой. Книжный шкаф, диван, покрытый ковром, письменный стол. 
Над диваном скрещены две шашки: одна с анненским, другая с георгиевским темляком и позолоченным эфесом. 
Мартынов подошел ближе и прочитал: «За храбрость». 
Рядом висело несколько фотографий. Группа юнкеров-александровцев, два молодых подпоручика в парадной форме, Алексей Климов в штабс-капитанских погонах, с рукой на перевязи. 
Манцев подошел к стене, начал рассматривать фотографии. 
— Кто это рядом с Алексеем Федоровичем? 
— Его товарищ по училищу, Сергей Наумов, они сфотографировались в день производства. 
— Елена Федоровна, а у вас случайно нет фотографии Виктора Копытина? 
— Конечно, Василий Николаевич, но зачем она вам? 
— Елена Федоровна, мне тяжело говорить, но Алексея Федоровича убил Копытин. 
— Нет!.. Это невозможно... 
— Но это так. Копытин убил и Басова, и еще нескольких человек. 
— Это невозможно. 
— Елена Федоровна, поверьте мне, на его руках много крови прекрасных, нужных новой России людей. 
— Он заговорщик? 
— Нет, он стал бандитом. 
Елена опустилась на диван, закрыла лицо руками. Так она сидела несколько минут, потом посмотрела на Манцева: 
— Он вчера был у меня. 
— Зачем? 
— Он ничего не знал об Алешином письме, он приходил и сказал, что брата убили вы. 
— Неужели вы ему верите? 
— Нет. 
— Так где его фотография? 
— Висела на стене. 
На месте фотографии они увидели только темный квадрат на выгоревших обоях. 
— Он заходил в эту комнату? 
— Да, — тихо ответила Елена. 
— Елена Федоровна, он мечется по городу, как зверь, у него нет выхода, мы его поймаем, но он может появиться у вас снова. 
— И что мне делать? 
— Разрешите посмотреть квартиру? 
— Конечно. 
— У вас во двор окна комнат выходят? 
— Только на кухне. 
Они вошли на кухню. 
— Вот как хорошо, — засмеялся Мартынов, — занавесочка славная у вас. 
— Какая занавесочка? — непонимающе спросила Елена. 
— А вот эта, в пол-окна, пестрая. Ее и днем заметишь. Если Копытин придет, вы ее задерните.
Война войной, революция революцией, а Мясницкая такая же нарядная. Правда, подоблезли золотые буквы на вывесках торговых фирм, новые названия советских учреждений появились, но тротуары чистые, даже потрескавшиеся стекла магазинов горели на солнце. 
Что и говорить — московское «сити». 
Да и народ здесь привычный, одетый добротно. Меха, сукно дорогое, трости. 
Копытин остановился напротив дверей с вывеской «Валютный отдел». 
Дверь двухстворчатая, сбоку милиционер с наганом на ремне прыгает от мороза. 
Ничего. Пусть себе прыгает пока. 
И вдруг на той стороне — дама в чернобурой шубе, шапочка на брови натянута. Копытин перебежал улицу: 
— Ольга Григорьевна! 
Остановилась, взглянула изумленно: 
— Господи, Виктор! 
Щелкнул каблуками, наклонился к руке. Ольга Григорьевна оглянулась. 
— Вы с Юга? — спросила шепотом. 
— Так точно. 
— Как там? 
— Наступаем. 
— Скоро ли в Москву? 
— Трудно, очень трудно. А вы как здесь, Олечка, как муж? 
— Трясемся, ждем обысков, реквизиций. 
 
Копытин взял ее под руку и повел по Мясницкой. 
— Милая Олечка, передайте Петру Львовичу, что есть шанс уехать на Юг. 
— Не может быть! 
— Тихо, ради бога, тихо. Я через несколько дней уезжаю, могу взять вас с собой. 
— Но это опасно. 
— Нисколько. Мы поедем в поезде Международного Красного Креста. 
— Вы наш спаситель. 
— Ждите, — сказал Копытин, — и учтите, что под флагом Красного Креста можно провезти все. В Москве очень неспокойно. Чекисты убили Бориса Аверьяновича Басова, забрали его редчайшую коллекцию. 
— Я слышала, Виктор, это ужасно, — глаза Олечки наполнились слезами. 
— Алешу Климова убили. Вашего поклонника. 
— Господи, Алешу? За что? 
— Он хотел справедливости. 
— Виктор, — Ольга схватила Копытина за рукав, — спасите нас. Умоляю! 
— А ваш папенька, Григорий Нилыч? 
— Он сидит на своих камнях. «Это — для истории. Это — для искусства». Ах, Виктор, вы же знаете отца. Попробуйте поговорить с ним сами. 
Копытин поглядел на Ольгу, усмехнулся, дернул щекой: 
— Попробую.
Несколько минут назад Манцев вернулся от Дзержинского. Разговор с Феликсом Эдмундовичем был обстоятельным и долгим. 
И, сидя в кабинете, Манцев снова и снова вспоминал его, думая над словами председателя ВЧК и МЧК. Манцева всегда поражало смелое, аналитическое мышление Дзержинского, неожиданность его решений, тонкое знание политической обстановки. 
— Бандитизм, Василий Николаевич, — сказал Дзержинский, — сегодня явление не только уголовное. Он компрометирует власть рабочих, кое-кто пытается представить это как неспособность большевиков управлять государством. Следовательно, бандитизм есть явление политическое. Тем более что, как нам известно, белая контрразведка пытается его использовать. 
— Мы делаем все, что можем. 
— Дорогой Василий Николаевич, я об этом знаю, более того, я знаю, как трудно людям из группы Мартынова вести оперативную и следственную работу. Криминалистика — наука. А нам приходится постигать ее под бандитскими пулями. Кстати, как вам помогает Бахтин? 
— Хорошо. 
— Пока они нам нужны. Помните об этом. Потом мы разберемся с ними. 
— Но тем не менее, Феликс Эдмундович, я хотел бы вам рассказать о нашем плане ликвидации банды Собана. 
— Я прочел вашу докладную записку. Считаю, что все правильно. Только прошу вас об одном — берегите людей. Любую операцию мы должны проводить с минимумом потерь. Теперь о профессоре Васильеве. Он сдал свои драгоценности государству. Да, не удивляйтесь, все до последнего камня. В своем письме Луначарскому он написал, что деньги эти должны пойти на организацию народного образования. 
— Это поступок. 
— Подлинный патриот отечества всегда помогает ему в трудную минуту. Но тем не менее я позвонил в Гохран, вам выдадут, естественно на время, одну из вещей Васильева. Начинайте операцию и помните о людях. 
В дверь постучали. Вошел Мартынов. 
— Что? 
— Все готово. 
— Давайте рапорт. 
Манцев сел за стол. Крепко потер ладонью лицо, отгоняя сон, хлебнул из стакана остывший чай. Поднял бумагу ближе к свету, начал читать. Чем больше читал, тем удивленнее становилось у него лицо. 
— Вы, братцы, меня в острог хотите посадить? Сам думал или кто посоветовал? 
— Вместе с Бахтиным. 
— Ему простительно, он из старого сыска, а ты, Федор? 
— Василий Николаевич, головой за все отвечаю. 
— Ну ладно, — Манцев улыбнулся, подписал бумагу. — Сухари ты мне в домзак носить будешь. 
— Обязательно.
 
Бахтин пришел на квартиру в два часа. Данилов посмотрел на него и понял — пора. На секунду сжалось сердце, только на секунду.