Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

— Вас, Лапшин, расстреляют через час. 
Человек молчал, изучающе глядя на подполковника. Он оставался так же невозмутимо спокоен. 
— Но есть шанс, — продолжал подполковник. 
— Ну? 
— Говорите вежливее, вы не в сыскной полиции, а в контрразведке. 
Лапшин усмехнулся разбитыми губами: 
— Я это сразу почувствовал, как первый раз мне в рожу заехали. В сыскной остерегались бы. Там я человеком известным был. 
— Слушайте меня, Лапшин. Вы убили греческого коммерсанта Костаки, убили зверски... 
— Так я и не упираюсь, ваше высокоблагородие, взяли на деле, куда попрешь. Вы мне про шанс шепните. Ежели это нужно, — Лапшин потер большой палец указательным, — так выпустите. Через день принесу. Мое слово печать. 
— Не нужно этого. Вы сегодня же подпишете документ и станете агентом контрразведки Доброармии. Это первое. Второе. Мы направим вас в Москву. 
— Так я же политикой не занимаюсь. 
— Вы будете работать по специальности. Вы на сыскном жаргоне мокрушник? 
— Случалось, брал грех на душу. 
— Вот и занимайтесь этим в Москве. А мы попросим архимандрита, чтобы он вам грехи отпустил, прошлые и будущие. 
— Так зачем тогда меня крестить? Я и без ксивенки этой своим делом займусь. 
— Вы поедете не один. Повезете нашего человека. 
— А это зачем? 
— Нужно, Лапшин. Сведете его с вашими друзьями, представите как налетчика из Ростова. 
— А он крови не забоится? Людишек резать тяжелее, чем воевать, к этому привычка нужна. 
— Это наша забота, Лапшин. 
— Значит, я теперь вроде идейный борец. Вроде как эсер. 
Незнанский молча посмотрел на Лапшина и усмехнулся. 
— Деньги дадите? Путь неблизкий, — Лапшин потянулся. 
— Дадим. И помните, если что... У нас везде люди. 
— А вот пугать ни к чему. Наняли, так я работать буду. Дело-то знакомое. 
  
МОСКВА. Октябрь 1918 года 
 
Данилов открыл глаза и увидел огромное пятно на потолке. Оно было похоже на контур Африки, только значительно больше, чем на самой крупной карте. 
— Ну, слава богу. Очнулся, — раздался веселый голос. Иван попробовал повернуться, но горячая боль мгновенно пронзила тело, и он застонал. 
— Ты лежи, лежи, — сосед по палате, держась за стену, подошел к его кровати и сел: — Не узнаешь? 
Лицо было знакомое. Но оно осталось там, в другой жизни, границей которой была боль, нестерпимая и жгучая. 
— Отдыхай, браток. 
Иван закрыл глаза, вспоминая. Обрывки прошлого возвращались фрагментарно и беспорядочно, как перепутанные детские кубики с азбукой. 
И он мысленно пытался выстроить их в единую систему, собрать слово, ведомое ему одному. А кубики рассыпались, не складывались буквы. И словно далекий свет лампы появился в воспоминаниях Брянск и летний театр. Даже запах каких-то цветов появился. И лицо Олечки Богулевич. И снова он ее услышал: «Настоящий человек должен стать сельским учителем». 
А кубики падали и падали и постепенно сложились в единственное нужное слово. 
Из окна второго этажа бил пулемет. Пули, рикошетируя по мостовой, выбивали длинные беловатые искры. Теперь он вспомнил лицо человека, склонившегося над ним. 
Он лежал рядом с ним за поваленной трубой. Потом они бежали мимо каких-то деревьев... Потом узкий проулок... Кирпичная стенка, осыпающаяся под ногами... Сараи... И бесконечный треск выстрелов... Потом он только видел тупое пулеметное рыло, кашляющее огнем... Оно было совсем близко... Надо было сделать всего десять шагов и бросить гранату. Пулемет замолчал на секунду, видимо меняли ленту, и тогда он выскочил из-за сарая... 
— Куда? — кричал кто-то. — Убьют! 
Он пересек двор и бросил тяжелую бомбу в окно... Потом что-то ударило его, и закружились деревья, дом, сараи и чье-то лицо. 
И Данилов словно нырнул в темную горячую реку... 
А теперь он вспомнил это лицо и засмеялся. 
— Вы матрос? — спросил он. 
— Натурально матрос, — засмеялся сосед. — Козлов Степан Федорович, комиссар ВЧК. А ты, браток, молодец, есть в тебе живой дух. Как не забоялся-то? 
— Не знаю, — честно ответил Иван. 
 
И потекли длинные, как несбывшиеся сны, дни. Через неделю Иван уже вставал, и они играли с Козловым в самодельные шашки: вместо белых — гильзы от нагана, вместо черных — винтовочные. 
Они уже все знали друг о друге. А что, собственно, мог рассказать о себе восемнадцатилетний Иван Данилов? 
Родился в Москве, учился в гимназии, потом отца перевели на службу в Брянск, там закончил реальное училище. Потом Союз молодежи, военная подготовка, Красная Армия. Их рота прибыла в Москву, и ее сразу из вагонов бросили на помощь чекистам. 
— Ну а дальше что? — спросил Козлов. 
— Заходил комиссар госпиталя, хочет на курсы краскомов отправить. 
— Ты согласился? 
— Конечно. 
— Погоди, Ваня, я тут кое с кем поговорю, может, другое дело тебе найдется. 
— Какое? 
— Погоди, — загадочно ответил Козлов. 
Однажды в палате появился высокий черноволосый человек. 
— Здорово, увечные, — белозубо засмеялся он. 
— Федор, Мартынов! — Козлов соскочил с койки, и они обнялись. 
— А ты как, друг, — спросил Мартынов Ивана, — ожил малость? Очень мы перепугались, когда ты с гранатой выскочил. 
— Да так... — смутился Иван. 
— Ты не смущайся, только помни всегда: жизнь у нас одна. Другую на базаре не купишь. Так что беречь ее надо. 
Мартынов положил на тумбочку сверток: 
— Это вам ребята собрали сахар, хлеба, колбасы даже, так что поправляйтесь. Пойдем, Степа, поговорим о разных разностях и покурим заодно. 
Они вышли, а Данилов взял растрепанный томик Гюго, который ему принесла медсестра, и заново, вместе с Жаном Вальжаном, пошел по улице старого Парижа. 
Когда-то, мальчишкой, он, начитавшись Дюма, мечтал попасть в этот таинственный Париж. Город красивых и веселых женщин и беспечных и смелых мужчин. Позже, когда вслед за Дюма пришел суровый Гюго, Париж открылся перед ним другим. Мрачным, суровым, таким же, как Петербург Достоевского. 
И сейчас, заново перечитывая «Отверженных», Иван открывал все новое в давно знакомой книге. 
Он просто взрослел, поэтому читал книгу совершенно иначе. 
Из коридора вернулись Козлов и Мартынов. Взяли стулья, сели у кровати Данилова. 
— Слушай, Иван, — наклонился к нему Мартынов, — я говорил с комиссаром госпиталя, ты, значит, на курсы краскомов собрался? 
Иван кивнул, поправил рубашку. 
Мартынов смотрел на него улыбаясь. Уж слишком по-мальчишески тонкая шея была у будущего краскома. Он помолчал и сказал: 
— Мы тут с товарищами умом пораскинули и решили, что ты для нашего дела очень нужный человек. Во-первых, молодой, во-вторых, образованный, а в-третьих, смелый. 
— Для какого дела? — с недоумением спросил Иван. 
— Партийная ячейка твоей роты да и товарищ Козлов рекомендовали тебя для работы в ВЧК. 
Иван растерянно молчал. 
— Ну, чего молчишь? 
— Так я не умею... 
— А ты думаешь, я очень умею или Козлов? Учиться будем. Главное у тебя есть, ты задачи партии нашей понимаешь. 
— Так я же беспартийный. 
— Ты член Союза рабочей молодежи. Поработаешь у нас, станешь большевиком. Завтра принесу тебе опросный лист. Заполнишь, прошение напишешь и из госпиталя прямо к нам. 
  
МОСКВА. 3 ноября 1918 года 
 
Василий Николаевич Манцев вернулся с совещания. 
Вопрос обсуждали важный — положение в столице республики. 
Что и говорить, радостного было мало, несмотря на ликвидацию левоэсеровского мятежа и разгром анархистов. Политический враг полностью сменил фракционную борьбу на вооруженную. Одна за другой, как пузыри газа на болоте, возникали самые различные контрреволюционные организации. 
 
С Кубани, Дона, Севера и Сибири шла в Москву резидентура многочисленных контрразведывательных организаций. В сентябре был ликвидирован заговор Локкарта.