Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

— Почему же тогда вы заранее считаете его подонком? — укоризненно спросил Виталий.
— Почему? — наливаясь гневом и покраснев, переспросил Олег Семенович и с силой сжал свой зонтик, словно собираясь ударить им кого-то. — А откуда у него столько денег, машина?
— Машина? — переспросил Виталий.
— Конечно. Она без машины не знакомится, по-моему, — резко отрезал Олег Семенович и продолжал — Думаете, он все это честным трудом заработал?
— А про деньги вы… — начал было Виталий.
— Догадываюсь, — перебил его Олег Семенович. — За его счет, полагаю; в Сочи моталась, дрянь эдакая. А подарки? Он еще моей дурище делает подарки, представляете?
— Валера?
— Ну, надо полагать. И признаюсь вам, признаюсь, — он приложил пухлую ладонь к груди. — Эту вещь я нашел у нее в сумочке. И спрятал. Золото ведь. Золото! Проба стоит. Она потом обыскалась, но нам ни слова.
— Что же это за вещь?
— А я вам сейчас ее покажу! — азартно воскликнул Олег Семенович. — Я ее захватил с собой. Вот, пожалуйста, полюбуйтесь. Из чистого золота.
Он схватил свой портфель, утвердил его на толстых коленях и, торопливо перебрав какие-то папки и свертки, достал перевязанную бумажной веревочкой коробку, пояснив:
— Коробку эту я у жены нашел, пустую.
Он с некоторой долей торжественности открыл коробочку и вынул золотой кулон в виде сердца на тонкой, тоже видимо, золотой цепочке. Кулон был большой, аляповатый и тяжелый, носить его было, наверное, неудобно. Виталий повертел кулон в руках и неожиданно заметил на тыльной его стороне не очень аккуратно соскребанную надпись.
— Тут что-то было написано, — сказал Виталий, поворачивая кулон к свету и пытаясь прочесть.
— Да-да, — поспешно согласился Олег Семенович. — Но ничего невозможно разобрать. Я уже пробовал, даже с лупой.
— Ну, — улыбнулся Виталий, — мы читаем и вовсе удаленные тексты. Разрешите, я покажу это нашим экспертам? У вас есть время?
— Конечно, конечно, что за вопрос, — нетерпеливо согласился Олег Семенович. — Признаться, мне и самому любопытно.
— Тогда попрошу подождать. Из комнаты они вышли вместе.
Через полчаса ответ был готов. Надпись гласила: «Моей любимой женщине. Н. Птицын. Сочи. Октябрь, 1985 год». Прочитав ее, Олег Семенович облегченно вздохнул.
— Слава богу, это адресовано не Марине.
— Это можно было предположить заранее, — усмехнулся Виталий. — Тем интереснее знать, откуда у нее эта вещица. И кто такой этот «Н. Птицын».
— И кто такая «любимая женщина», — успокоенно и даже несколько игриво добавил Олег Семенович, оглаживая рукой клинышек своей бородки. Впрочем, он тут же снова озабоченно нахмурился. — Да, но все-таки как это попало к Марине, хотел бы я знать. Вы как полагаете?
— Подарок. И судя по всему, краденый.
— О господи! Что же эта идиотка думала, зачем брала! — воскликнул Олег Семенович, у которого минутное благодушие сменилось новым приливом гнева и испуга. — С ума с ней сойти можно, честное слово. Просто с ума сойти.
— Я все узнаю и вам сообщу, — заверил его Виталий. — Но для этого мне придется побеседовать с Мариной, причем с глазу на глаз, вы понимаете это?
— Вполне, — удрученно согласился Олег Семенович и сделал как бы успокаивающий жест пухлой рукой. — Я полностью вам доверяю. Полностью. Господи! — вдруг, спохватившись, воскликнул он. — Столько времени беседуем, а я даже не знаю ваше имя-отчество, только фамилию.
— Меня зовут Виталий Павлович.
— Прекрасно. Так вот, Виталий Павлович, повторяю, полностью вам доверяю. Беседуйте, беседуйте, — в тоне его проскользнули даже какие-то покровительственные нотки, но тут же, словно сам испугавшись своего взрыва, тихо и торопливо добавил: — Только, ради бога… жене я бы не хотел… больное сердце, знаете. И потом, она решительно ничего не знает. Решительно. И про него тоже, — он указал на лежавший перед ним в коробочке кулон. — Да, кстати! Может быть, оставить его вам?
Это была высшая степень доверия, как понял Виталий.
— Пожалуй, это необходимо даже, — согласился он. — Мы сейчас все оформим, как положено.
 
— Бросьте! Это же не моя вещь.
— Но и не моя.
Вскоре они простились, вполне довольные друг другом.
В таком духе Виталий и доложил об этой встрече Цветкову.
— Хм, — потер подбородок Федор Кузьмич и посмотрел на разложенные по росту карандаши перед собой на столе и даже поправил их слегка, потом сказал: — Беседа полезная, ничего не скажешь. Тип, однако. Упустил девчонку, а теперь за голову хватается.
— Ну а нам что делать? — озабоченно вздохнул Лосев. — Тюрьмой воспитывать? Чепуха это. Тюрьма — кара, и больше от нее требовать ничего нельзя.
— Нет, милый мой. Все-таки каждого можно заставить уважать закон. Почти каждого. Вон криминологи наши, я читал, даже цифру вывели. Двадцать процентов людей, из числа не совершивших преступление в удобных, выгодных условиях, не совершили его из страха перед законом.
— А остальные восемьдесят?
— А остальные из-за честности своей, совести. Но двадцать процентов, выходит, подавили свою плохую наследственность, чувствуешь? Вот оно как. И вот чего нам в первую очередь надо добиваться, я полагаю. Из преступившего закон сделать боящегося закона, а потом — уважающего закон. А вот из злого доброго — это мы сделать не можем.
— Конечно, — согласился Лосев. — Только заставить уважать закон — это тоже, я вам скажу, непросто. Не бояться, а уважать. Тут надо все-таки какую-то долю нравственности привить, чувства справедливости, совести.
— Верно, верно. Все непросто. Однако надо. Никуда не денешься. А для этого, между прочим, мы сами должны в первую очередь пример показывать справедливости да совести. А всегда ли показываем? То-то и оно.
— Вот где гласность-то нужна, Федор Кузьмич, — запальчиво произнес Лосев. — А вы помните, насчет тех угнанных машин что говорили, когда корреспондент у нас был на прошлой неделе? Вы говорили, «это не для печати». Два работника милиции ночью остановили машину, убили водителя, а машину угнали. И таких три эпизода.
— Очень это наш престиж перед населением укрепит, по-твоему? — со злой иронией спросил Цветков. — Дали обоим высшую меру, и баста.
— А слухи?! — воскликнул Виталий. — Сколько слухов по городу пошло? Уже не два человека, а десять, уже банда целая якобы действовала. И не три эпизода, а двадцать три за ними было. Это что, укрепляет престиж, по-вашему? А само умолчание наше, думаете, не комментируется?
— Ладно, — угрюмо заключил Цветков. — Не наша это установка, не нам и обсуждать.
— А кому обсуждать? — не унимался Виталий. — Ох, Федор Кузьмич, сами рассказывали, до чего так дойти можно.
— Не бойся, умнее нас люди над этим думают. А нам жуликов ловить надо.
— Ну да. Нам жуликов ловить, другим сеять, третьим строить.
— Я про народ не говорю. А с нас спрос в десять раз больше.
— Так ведь милиция наша сама из народа, — усмехнулся Лосев. — Откуда же ей быть лучше его? Поэтому всякие люди у нас есть. Одних лучших не отберешь, лучшие всюду нужны.
— Всюду не так нужны, как здесь. Нам именем государства власть дана, какая-никакая, а власть. Это знаешь какой инструмент? То-то же. Ну ладно, Лосев, — вздохнул Цветков, — хватит. Вечно с тобой влезешь в философию, — он решительно собрал со стола карандаши и сунул в деревянный стакан, как бы приступая к главному разговору. — Вернемся к делу, — решительно объявил он. — У тебя есть материал для беседы с этой Мариной?
— Думаю, есть.
— Ты пока до совести ее не добирайся. Думаю, глухо тут пока. Ты на ее собственную выгоду и невыгоду опирайся.
— Голова у нее сейчас задурена, — вздохнул Лосев не то сердито, не то сочувственно. — Врезалась, полагаю, в этого Валерку. И подойти к нему не дает. Вон даже фамилии его, оказывается, не знает, — усмехнулся Виталий.
 
— И все, конечно, ему передает. Как, к примеру, вы с ней на вокзале беседовали, — досадливо заметил Цветков, потирая ладонью ежик седоватых волос на затылке, что всегда было признаком особого недовольства. — Вот теперь и вспомни, что вы ей такого сказали там.