Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

— Он сам это письмо и напишет?
— Ни-ни. Совсем другой главк напишет. А его дело, когда из областного управления соответствующее ходатайство придет, выдать тебе что требуется.
— Что ж, мне, значит, в другом главке еще одну акулу искать надо? — испугался Валя.
Митя снисходительно похлопал его по плечу:
— Хе! И как только эдакого теленка за таким делом присылают, удивляюсь, ей-богу. Ну зачем тебе соваться в другой главк? Я ж сказал: это первый фокус акулы той. Он это письмо тебе сам организует, понял? А потом сам же тебе и технику, какая вам требуется, передаст. Когда ты ходатайство из областного управления доставишь.
— Непонятно, хоть убей, — покрутил головой Валя. — Ведь каждая гайка у нас заранее планируется, кому, сколько, чего. Так? И ты сам говоришь, каждая организация свои фонды выбрала уже. Откуда тогда твоя акула берет лишнюю технику?
— Откуда? Да все оттуда же, милаша. Из того же кармана Экономику изучать надо, понял? Не тебе, не тебе, ясное дело, а ей, акуле той, значит «Планируется»! — передразнил он Валю. — Круглый ты дурачок, я тебе скажу. А потому мотай на ус Планируются у нас только первоначальные поставки. Ясно?
— Не совсем, — вполне искренне признался Валя.
— Ну, как бы тебе объяснить? Вот, допустим, в плане главка стоит: в этом году ему предстоит получить от разных московских автохозяйств столько-то списанных легковых машин, столько-то грузовых, автобусов, пикапов и прочее. И далее составляется план поставок этой техники согласно заявкам областных управлений. Вот это и будут первоначальные поставки. Тоже не ясно?
— Пока ясно.
— Так вот эти первоначальные поставки у нас действительно планируются. Строжайшим образом. А дальше что получается? Одной области, допустим, уже не надо то, что им выделили, или столько, сколько выделили, а нужно другое, и пятой области тоже, и десятой. Жизнь-то бежит и скачет, все меняется. Да и резерв у главка имеется, им тоже надо распорядиться. Так, милаша, в течение года все время и накапливаются у главка неликвиды, другими словами, неликвидированные, не поставленные организациям фонды, в данном случае, к примеру, техники. Начинаешь кумекать, а?
— Вроде начинаю.
— То-то. Дальше легче пойдет. Так вот, эти самые неликвиды надо, значит, заново распределять. И это будут, милаша, вторичные поставки. Вот они-то уже никем не планируются. Гони их куда хочешь, лишь бы было к тому формальное основание. На усмотрение, так сказать. На затыкание дыр. Словом, муть. И в этой мути акула наша как рыба в воде. Уразумел? Ха-ха-ха!..
И, довольный своим каламбуром, Митя ткнул Валю кулаком в грудь.
— Вроде бы уразумел, — ответил Валя, когда его новый знакомый наконец успокоился. — Вот только с письмом из второго главка мне не все ясно. Как же акула твоя его получит, если…
— Не твое собачье дело, — сурово оборвал его Митя. — Заруби навсегда: чем меньше знать будешь, тем, в случае чего, меньше и отвечать придется. Понял? Письмо законное? Законное. Все! Тебя больше ничего не касается.
— Что ж, он мне так прямо из рук в руки и передаст то письмо или за ним в другой главк идти надо будет?
— У секретарши его получишь. Сейчас там новая, как с ней, не знаю. Лучше пока помалкивай. А с прежней не дай бог было про это дело заговорить. Сам он специально предупреждал. Ничего она не знала и знать не должна была. Получил письмо и пошел.
— Ну, и сколько же он берет за такие услуги?
— А он тебе сам скажет, не бойся. Это никого, кроме вас, не касается. Ну, и ты сам, конечно, не теряйся, — он подмигнул Вале. — Вот я, например, третью-то машину у колхоза куплю, через комиссионный. На таких условиях и взялся. У тебя как председатель? Мой слабоват, уступил.
Митя уже немало выпил и начинает хвастать, начинает «распускать хвост», слишком долго он был здесь унижен, подобострастен и ничтожен. Ему хочется самоутвердиться, этому поганенькому человечку.
Поистине, алкоголь великий разоблачитель. Ведь вот сидел в кафе этот самый Митя, такой скромненький, безобидный, усталый, и поначалу показался лишь жертвой, приневоленной кем-то к дурным поступкам. И вдруг — на тебе! — раскрылся в своей непристойной сути.
 
И Валя кривится от омерзения, передавая мне весь этот разговор. Между тем у меня в тот день произошла не менее интересная встреча.
Организовать ее мне помог Эдик через своих коллег в одном из районных управлений. Предварительно меня, конечно, достаточно подробно проинформировали, и уже на этой основе был продуман и составлен план предстоящей встречи.
И вот ко мне в отдел является, вызванная официальной повесткой, Софья Климентьевна Шорохова, та самая дама, которая за три дня до этого была в ресторане с Меншутиным. На этот раз она одета куда скромнее, рыжие волосы уже не скрыты под пепельно-нарядным париком, и на толстых пальцах оказывается всего одно скромное обручальное кольцо.
— Вот что, Софья Климентьевна, — говорю я, глядя в ее настороженные, но ничуть не испуганные рыжие глаза под толстыми угольно-черными бровями. — Хочу заранее предупредить. Можете отказаться отвечать на мои вопросы, и я не буду настаивать. Хотя отвечать, и притом правдиво, будет, мне кажется, в ваших интересах. Но, повторяю, можете и не отвечать. Это как вам угодно будет. Но вот рассказывать кому бы то ни было о нашем разговоре не советую. Прошу, словом, не рассказывать. Учтите, мы сейчас занимаемся делом, в сто раз более серьезным, чем все сомнительные комбинации в вашем цехе. И мы не позволим, чтобы вы нам тут помешали. Поэтому о нашем разговоре никто не должен знать.
Софья Климентьевна невозмутимо выслушивает меня, и при этом ни один мускул не дрогнет на широком, отечном, неестественно нарумяненном лице с множеством морщинок вокруг глаз, на висках и в уголках яркого рта. Я вспоминаю шутливое выражение одного отцовского друга: «Лицо — как дневник обмана и порока». Очень это подходит к физиономии почтенной Софьи Климентьевны.
Когда я умолкаю, она отрывисто, с хрипотцой спрашивает:
— Все?
— Вы принимаете мои условия?
— Да.
— Прекрасно. Тогда скажите, какие у вас дела с гражданином Меншутиным Станиславом Христофоровичем?
— Ха! Так и знала, — крякает она и все тем же хриплым, прокуренным голосом — а женский голос садится от курения, как замечено, быстрее и сильнее, чем у мужчин, — все тем же голосом продолжает: — Вижу, вижу, молодой человек, вы хорошо подготовились к разговору и кое-что уже знаете. Верно ведь?
— Кое-что знаем, — соглашаюсь я. — Но главное, это мы знаем, что вы неглупый и опытный человек. И все понимаете сами.
— Насчет этого не волнуйтесь, — она успокаивающе поднимает полную руку.
— Я, молодой человек, все понимаю. Не девочка. Но при моей чистой совести мне бояться нечего.
— Сейчас речь идет не о вашей совести, Софья Климентьевна, — усмехаюсь я. — Зачем касаться такого сложного вопроса? Я ведь вас о другом спрашиваю. И это вашей деятельности…
— Работы, а не деятельности, — недовольно поправляет меня Софья Климентьевна и поджимает губы.
— Пусть будет — работы, — охотно соглашаюсь я. — Так вот, работы вашей мой вопрос не затрагивает. Так ведь?
— При моей чистой совести и это не страшно, — упрямо и жестко повторяет она. — Но вот на пустяке, верно, вы меня подловили. Этому гражданину я кое-что достала.
— Прекрасно. Больше ничего лично мне от вас не надо, — сдержанно киваю я. — Вот только составим список.
— Ну, список-то невелик.
— Лучше припомнить все, Софья Климентьевна. Ведь мы к этому придем с двух сторон, и может получиться неудобно.
Она бросает на меня быстрый, лукавый взгляд и понимающе усмехается.
 
— Зачем же мне себя ставить в такое положение? Да и портить с вами отношения никому не хочется.
Все дальнейшее занимает у нас не более получаса, хотя список золотых изделий и «камушков» оказывается довольно длинным и в первый момент приводит меня в изумление. Такого я от Меншутина все-таки не ожидал. Эдик оказался прав.