Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

— Зови Капитан. Для ясности. А тебя Витька?
— Ага. А мне, между прочим, про Костю говорили.
— Мало чего тебе говорили.
Мы заходим в небольшую, жарко натопленную комнату. Вокруг стола развалились на стульях четверо парней. Впрочем, один из присутствующих дядя в возрасте, мятое, испитое лицо заросло седой щетиной, красные кроличьи глазки с воспаленными веками смотрят недобро, подозрительно. Напротив него парень лет под тридцать, массивный, угрюмый и спокойный, знает, что никто его обидеть не посмеет. Остальные двое мелюзга, мальчишки.
На столе две или три бутылки, одна почти пустая, другая наполовину, — значит, выпили. По блестящим глазам видно, что выпили, по координации движений, по репликам. Еще на столе колбаса, хлеб, вспоротые банки консервов, на тарелке какая-то зелень.
Кажется, встретивший нас парень и есть Костя, и он тут командует, он тут хозяин.
— Садись, Витек, — говорит он мне. — Бросай пятерку и ешь, пей, чего захочешь. Как в Америке.
Далась ему Америка. Но я готов заплатить и больше, лишь бы чего-нибудь хлебнуть и согреться, у меня зуб на зуб не попадает. Демонстративно достаю кошелек и еле набираю там пять рублей: трешка, рубль и остальное мелочью.
— В пользу голодающих, — насмешливо говорю я.
Костя бесцеремонно сгребает деньги и наливает мне стакан водки. Впрочем, это не водка. Отвратительный запах бьет мне в нос, как только я подношу стакан ко рту. Это страшная сивуха и яд. Но я пью. Я чувствую, как меня бьет озноб, и мечтаю согреться.
Все тянутся чокнуться со мной, и тот, седой и красноглазый, тоже, но рука его при этом дрожит так, что часть самогона расплескивается на стол. И здоровенный парень напротив него сердито басит:
— Чего льешь? Гляди отниму!
И старик заискивающим тоном лепечет в ответ:
— Что ты, Лешенька? Я губками каждую капельку соберу. Ты не переживай за-ради бога.
Все выпивают и тут же кидаются закусывать, просто невыносимо это огненное пойло.
Только красноглазый старик пьет не торопясь, смакуя каждый глоток. Потом он хлопает в ладоши и, почему-то вытерев их об себя, лезет под общий смех на стол и, опустившись на четвереньки, вылизывает клеенку.
Не знаю, от чего меня больше мутит — от выпитого самогона или от этого зрелища.
Старика наконец стаскивают со стола.
И Костя неожиданно обращается ко мне:
— Ну, Витек, а какие у тебя еще при себе монеты есть? — ласково произносит он, поигрывая старой и длинной, наполовину уже сточенной финкой, которой они тут режут, видимо, колбасу и хлеб. — Покажи нам кармашки, Витек.
И я чувствую, как напрягаются все остальные, ожидая, что я сделаю сейчас в ответ. Рук их я не вижу, но мне кажется, что ножа ни у кого из них нет. В этот момент один парень вскакивает и оказывается возле двери, у меня за спиной. Остальные не спускают с меня глаз. Тяжелый, как слон, Леша возбужденно сопит и перестает жевать.
Но я вовсе не собираюсь драться, я не за тем пришел сюда. И убегать я тоже не собираюсь. Почему бы мне не показать карманы?
— Что ж, Костя, — говорю я, откидываясь на спинку стула, — значит, честной торговли не будет?
— Будет, будет. Все будет. Не дрейфь, — с кривой усмешечкой успокаивает он меня и тут же резким тоном приказывает: — Давай карманы.
Я вижу, что он возбужден и рисуется. Но еще больше возбуждены те двое, что помоложе, щенки, которых пока только натаскивают, учат, дают насладиться произволом над одним, который сейчас в их власти.
— А тебя Мотя не предупредил? — спрашиваю я, не меняя позы. — Я ж с собой ничего не взял.
— Много болтаешь языком, паря, — хрипит красноглазый старик, он один сохраняет за столом полную невозмутимость. — Раз мальчики просят, сделай. Они нервные.
Я пожимаю плечами.
— Ну что ж…
И выворачиваю один карман за другим. Все присутствующие следят за каждым моим движением. С каким удовольствием я бы отстегал этих нервных мальчиков по их тощим, обтянутым джинсами задам. Надо непременно и серьезно заняться этой шайкой. Сегодня они заманивают к себе дурачков и пытаются ограбить, завтра они с этой целью выйдут на улицу.
 
Когда все карманы оказываются мною вывернутыми и ничего ценней старой записной книжки, расчески, носового платка и кошелька с оставшейся мелочью в них не оказывается, Костя неожиданно командует:
— А теперь скидай штаны!
И мальчики начинают ржать от предвкушаемого удовольствия. Еще бы! Представляется случай унизить человека, всласть поиздеваться над ним, поиграть своей силушкой, ощутить эту подлую, бандитскую вседозволенность. Однако, учитывая мои солидные габариты, они не расслабляются и не теряют бдительность.
Я смотрю в злые и насмешливые Костины глаза и медленно говорю:
— Хочешь поиздеваться, Костя? Тогда слушай. Если я отсюда выйду живой, вам хана. Это первое. Если живой не выйду, вам тоже хана. Потому что я кое-кому в санатории сказал, что иду с Мотькой к тебе. Это два. А третье, я служил в десантных войсках. Это тебе что-нибудь говорит? Нет? А вам, мальчики?
Костя понимает, что я не шучу. Глаза его становятся бешеные, возбужденно подергиваются тоненькие черные усики, и он издевательским тоном говорит, явно рисуясь перед своими:
— Не пугай нас, деточка. Не таких мы укорачивали. А тебя сам бог велел укоротить. Ха, десантник нашелся! Ну ладно. Давай заначку и оставайся в штанах.
— Нет заначки.
— Ах, нет…
Я эту публику знаю. Костя рисуется не случайно. И на внешний эффект бьет тоже не случайно. Это самый верный способ укрепить авторитет в такой среде, зажать всех в кулак и внушить страх. И тут все средства бывают хороши. Что ж, эффект так эффект. И я решаю показать им спектакль. Я вскакиваю с такой стремительностью, что все в первую секунду невольно застывают на месте. Костя приемов не знает. Мгновенно опрокинутый мною, он летит головой вперед и, как торпеда, с грохотом врезается в стенку. А нож его уже у меня в руках. Я отступаю к шкафу и оглядываю оцепеневшую компанию.
— Вот это да… — восхищенно произносит наконец один из парней. — Финт ушами.
— Эх, кипит твое молоко! — подхватывает Мотька, хлопая себя по худым ляжкам. — Ну, дает диетик! Не чешись, Маруся, в строю.
— В десантах, там учат, — добавляет уважительно третий.
Никто из них не собирается на меня кидаться. Настроение переломилось, и воцаряется миролюбие.
Костя, постанывая, пытается подняться с пола, но руки у него подламываются.
Я первый прихожу ему на помощь. Я не чинюсь. И мне надо еще с ним потолковать. Какое-то смутное, непонятное беспокойство все больше охватывает меня.
— Всем налить, — приказывает Костя, с трудом усаживаясь к столу. — Всем выпить. Мир и дружба. Ну, чего шары выкатили?
— Тебя живым видим, — обиженно откликается кто-то из парней.
Мы выпиваем. И в знак полного примирения Костя, проковыляв в соседнюю комнату, выносит оттуда новенькие заграничные джинсы. Он аккуратно ставит их на пол, и они стоят, демонстрируя выдающиеся свои качества. И все принимаются шумно, наперебой обсуждать их.
Я уже собираюсь попрятать обратно в карманы вынутые оттуда свои вещи, как вдруг Костя замечает торчащую из записной книжки фотографию. Я, между прочим, не без умысла повертел книжку сейчас в руках, прежде чем сунуть в карман. И Костя, заинтересовавшись, говорит:
— А ну, покажь!
Я протягиваю ему фотографию. Он с интересом, но без всякого волнения или испуга разглядывает ее. Двое ребят, вскочив, тоже тянут к ней шеи. Один из них тычет пальцем и удивленно восклицает:
— Глянь, Коська, ты!..
— Ага. Я, — не без гордости соглашается Костя и спрашивает меня: — Где достал?
 
— А! — машу я рукой. — Дружок в прошлом году тут отдыхал. Ну, и прислал. Вот этот, — и наобум указываю на одного из парней, снятых возле Кости.
— Этот? — оживляется Костя. — Ха! Ну как он, женился?
— А чего ему жениться? — осторожно отвечаю я.
Костя насмешливо ухмыляется.
— Ха! Не знаешь? Он же из-за нее то ли топиться, то ли стреляться собирался, ханурик.