Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

Он зажимает шапку между колен и растопыривает левую руку, собираясь, видимо, правой загибать на ней пальцы, пересчитывая свои беды и трудности. При этом лицо его принимает скорбное выражение и морщины, вначале собранные возле рта и вокруг глаз, укрупняются и пролегают уже по красным, задубленным щекам.
— Ладно, — говорю я. — Верю. Но вы же ко мне, надеюсь, не жаловаться пришли? Все равно помочь я вам не смогу. Свободного крана у меня нет. И раствора тоже.
— Точно, — сокрушенно кивает Сизых. — Помочь вы не можете. Вот посадить вы меня можете, когда я липовые процентовки выводить буду.
— Вот и не выводите.
— А что делать? Ты сообрази… — Мой собеседник начинает не на шутку распаляться: — Ты им попробуй не выведи зарплату. Да они завтра же разбегутся. И правильно сделают. Они, что ли, виноваты, что кран стоит, что раствора нет? А люди, дорогой товарищ, всюду у нас нужны. Тем более строители. Так что, я один буду тот гараж строить, будь он неладен?! Да по мне пропади он пропадом. Людей только жалко, ей-богу. Сколько они его ждут. А то бы…
Я уже не рад, что ввязался в этот разговор. Сизых так «завелся», что теперь не скоро остановится. Поэтому я принимаю решительные меры.
— Вот что, — сухо и деловито говорю я. — Вы извините, но мне пора. У вас какое дело ко мне?
И даже поднимаюсь со стула.
— Погоди, погоди, — спохватывается Сизых и тоже вскакивает. — Я же зачем пришел? Значит, начали мы сегодня работать-то, кран пошел, раствор; ребята, значит, забегали. Ну, и вот чего нашли. Гляди-ко.
Он торопливо расстегивает пальто и из внутреннего его кармана извлекает продолговатую глянцево-черную сумочку с крупным желтым замком посередине.
В первую секунду я даже не верю своим глазам и машинально переспрашиваю:
— Где, говорите, нашли?
— Да засунули ее, понимаешь, между кирпичами. Ну, где кладка-то у нас началась. Слева. Плиты там еще уложить успели. Представляешь? А угол, значит, из кирпича вывели, и еще кирпич… как бы сказать… там лежит…
Пока Сизых путается в словах, я забираю у него сумочку и дергаю замок. Сумочка не просто открывается, а разваливается гармошкой, и первое, что я вижу, это паспорт. Паспорт! Я достаю его, раскрываю, и на меня смотрит юное лицо, милое, улыбчивое, живое, очень знакомое лицо. Итак, это, оказывается, Топилина Вера Игнатьевна, тысяча девятьсот пятьдесят первого года рождения, жительница Москвы, незамужняя, работает… Ох, нет! И не жительница она уже, и нигде она уже больше не работает… Тем не Менее паспорт сообщает мне домашний адрес Веры и место ее последней работы, в одном из министерств.
— Поехали, — говорю я Седых, захлопывая сумочку. — Быстро поехали, покажите, где нашли.
Я бегом спускаюсь вниз по лестнице. За спиной гремит сапогами Сизых.
К счастью, дежурная машина на месте.
— Меня только туда, — успокаиваю я дежурного. — Ждать не надо. Через двадцать минут будет обратно.
Дежурный машет рукой: поезжай, мол.
По дороге я спрашиваю Сизых:
— Вы эту сумочку сами нашли?
— Не. Ребята принесли.
— Кто именно?
— Именно?.. — Он мучительно скребет под шапкой затылок. — Именно Федька Чуев… а может, Серега. Да вот сейчас приедем и спросим.
Машина наша вскоре тормозит у распахнутых ворот стройплощадки, и колеса слегка заносит в грязном снежном месиве.
Мы направляемся к котловану, откуда, как и вчера, торчит ажурная стрела крана, правда занявшая уже новое положение.
На полпути Сизых неожиданно останавливается, пристально смотрит на высокий земляной отвал и только по одному ему известному признаку определяет:
— Ребят там уже нет, — он кивает в сторону котлована. — Пошли в вагончик. Выходит, значит, обед у них. Ну, и раствора, конечно, больше не везут, — он вздыхает. — Звонить надо.
Мы поворачиваем и бредем назад, к воротам, скользя в жидкой грязи и стараясь обходить наиболее глубокие лужи.
Действительно, в вагончике набилось человек пять парней в ватных брюках и телогрейках. Один, устроившись в углу, читает какую-то рассыпающуюся книжонку, остальные за шатким фанерным столом стучат костяшками домино. Тут же стоят вспоротые консервные банки, белые кефирные бутылки, на куске газеты лежат остатки хлеба и колбасная кожура.
 
— Привет начальству, — говорит один из играющих, не отрывая взгляда от костяшек на столе.
— Федор, — строго окликает его Сизых, — ты эту штуковину нашел, сумку то есть?
— Черненькую-то? Мы с Серегой.
Парень продолжает играть и отвечает небрежно, через плечо.
— Где именно? Выдь, покажи товарищу.
Что-то в интонации бригадира, видимо, настораживает парней. Они прерывают игру и оборачиваются в мою сторону, с любопытством меня разглядывая. Парень, читающий в углу, тоже отрывает глаза от книги.
Во взгляде Федора я кроме любопытства улавливаю еще и некоторую опаску и неприязнь. Он недовольно хмурится.
— Обед у нас…
— Я пойду! — торопливо восклицает паренек, читавший книжку, и вскакивает с табуретки.
Сизых поясняет мне:
— Это он и есть, Серега, значит. — И оборачивается к Федору: — А ты форменный дурень, никакой в тебе сознательности нет. Целый день вот так бы и стучал.
— И еще б бутылка, — с насмешливой мечтательностью говорит Федор.
— Утонешь скоро в бутылке.
— И вытрезвитель нынче подорожал, — язвительно добавляет кто-то. — Одни неприятности от него.
— А уж Катька твоя точно уйдет, — говорит Серега и хлопает Федора по плечу, — прошлый раз еще грозила, когда за зарплатой пришла, помнишь?
— Предложу вакансию, — подхватывает другой парень. — Такой бабе пропадать никак нельзя.
Видно, Федька пользуется дурной репутацией и дружков у него тут нет.
Мы с Серегой выходим из вагончика, минуем ворота и направляемся к котловану. На этот раз мы не забираемся на высокий земляной отвал, а огибаем его и добираемся до пологого, выложенного неровными бетонными плитами спуска. Идти трудно, ноги разъезжаются в жидкой грязи из снега, воды и глины. В самом котловане к этому прибавляется еще и битый кирпич.
Сергей уверенно пробирается среди наваленных бетонных плит, огибает грузно осевший, словно уснувший кран и в дальнем конце котлована подводит меня к груде кирпича.
— Вот тут мы ее и нашли, — говорит Сергей и смотрит на меня веселыми и любопытными глазами, двумя серыми плошками, освещающими узкое, совсем мальчишечье лицо с нежным золотистым пушком на щеках.
Я внимательно оглядываю место, указанное мне Сергеем. Далековато, однако, оказалась эта сумочка от своей хозяйки. Совершенно очевидно, что при падении девушки в котлован сумка не могла отлететь сюда, для этого ей надо было, кроме всего прочего, перепрыгнуть по пути через кран. Следовательно, кто-то ее сюда забросил, специально забросил, подальше от трупа. А Точнее даже, не забросил, а запрятал, вон туда, в щель между кирпичами. Но при этом оставил в сумочке паспорт, профсоюзный билет, всякие женские пустяки вроде пудреницы и губной помады и даже кошелек, а в нем какая-то Мелочь. Тем самым как будто бы подтверждается версия убийства, а также и тот факт, что ограбления тут не было. И все же полной уверенности у меня по-прежнему нет.
— Скажи, Сергей, ты позавчера был на работе?
— Позавчера? Это, значит, во вторник? Был, конечно.
— Помнишь этот день?
— А чего его помнить? День как день.
— Ну да, — смеюсь я. — Кран сломан, раствора нет. Можно весь день в домино стучать.
— К вашему сведению, я этими глупостями не занимаюсь, — сухо отрезает Сергей. — У меня других дел хватает.
— Ладно. Не обижайся. Лучше вот что вспомни: когда ты ушел в тот день домой? Это очень важно.
 
— Когда ушел? Сейчас…
Сосредоточившись, Сергей мгновенно забывает об обиде. Нет, он определенно славный парень.
— Мне в тот день к матери на работу надо было заехать, — припоминает между тем Сергей. — Взять деньги, отвезти к дяде Вове. У матери я был, кажется, в шесть, потому что к дяде Вове приехал в семь, как раз хоккей начинался. Мы его посмотрели, я чаю выпил и домой приехал часов в одиннадцать. Точно, не раньше, потому что еще по дороге заезжал… Все правильно. — И уже громко объявляет: — Выходит, отсюда я часов в пять ушел. Вообще-то можно было бы и раньше, все равно не работали, да зачитался, тепло у нас там… — И в свою очередь спрашивает: — А вы, значит, из милиции?