Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)
— Думаешь, еще кто-то отправлял? — с интересом спрашиваю я. — Те пятеро, например, да?
— Вот именно, — кивает Эдик. — По крайней мере, те пятеро. А то и больше еще наберется. Вот вам, скорей всего, и роль Барсикова.
— Бухгалтер? — смеется Петя.
— Бери выше, — Эдик важно поднимает палец. — Он ищет и находит предприятия, где имеются дефицитные неликвиды, в частности, допустим, пряжа. И вступает там в контакт с нужными людьми. Ведь эти самые неликвиды — готовые, так сказать, живые и, на первый взгляд, совсем безопасные деньги, огромные к тому же деньги. А заместителю начальника Разноснабсбыта нужна информация, докладная о наличии на таком-то предприятии дефицитных неликвидов, чтобы дать указание отправить их для продажи в магазин Шпринцу. И вот Купрейчик, видимо, был самым крупным поставщиком этой пряжи и самым поэтому выгодным. Цифры у остальных пяти значительно меньше. Вот какова роль Барсикова в этой цепочке, — обращается Эдик к Кузьмичу.
— Ну давай уж дальше, все свои соображения по делу, — предлагает Углов.
— Это же у тебя не все.
— Минуточку, — вмешивается Кузьмич. — Кончим уже сперва наши вопросы, чтобы потом не возвращаться. У тебя все? — обращается он ко мне.
— Не совсем, — отвечаю я. — Хотя роль Барсикова и проясняется. Можно даже теперь предположить, вернее, нащупать и мотив убийства. Барсиков решил прибрать Купрейчика к своим рукам. Драка из-за «золотой курочки», как выразился Шпринц. Но остается еще один неясный вопрос, по нашей линии. Помните, Федор Кузьмич, Муза Леснова передала нам интересный разговор. Вернее, не сам разговор, а его схему, что ли. Между Лехой и ее возлюбленным, Чумой.
— Вы, Виталий, все-таки по-человечески их называйте, — замечает Виктор Анатольевич. — Без этих дурацких кличек, пожалуйста.
— Извините, — поправляюсь я. — Хотел сказать — Совко. Так вот, из того разговора становится ясно, что Леху, то есть Красикова, и Совко послал в Москву из Южноморска к Барсикову, а вернее, в распоряжение Барсикова этот самый Гелий Станиславович Ермаков, директор магазина готового платья. Я о нем уже докладывал. Послал он эту пару, видимо, с каким-то заданием. Барсиков на эту тему говорить со мной отказался. Но Ермаков этот, очевидно, может оказаться соучастником убийства. Так ведь?
— Вполне может, — соглашается Эдик. — У тебя все? Тогда разрешите мне доложить соображения по делу?
Кузьмич, как хозяин кабинета, невольно оказывается в роли председательствующего.
— Пожалуйста, — говорит он.
И Эдик раскрывает свою замечательную папку.
— Мы пока ухватили только московские звенья этой опасной преступной цепочки. К сожалению, Купрейчик знает еще меньше, чем Барсиков. Его задача кончилась отправкой неликвида пряжи в магазин Шпринца согласно полученному официальному распоряжению. И деньги он получал за это от Барсикова. А раньше от Семанского. Причем деньги немалые. Сумму мы потом, конечно, уточним. Но путь пряжи из магазина Шпринца мы пока не знаем. А это главная часть цепочки.
— Но опыт подсказывает, — строго замечает Углов.
— Так точно, опыт подсказывает, — увлеченно подхватывает Эдик. — Пряжа должна идти куда-то на изготовление левого товара.
— Это мне еще Барсиков сообщил в первой лекции, — усмехаюсь я.
— Сейчас предстоит установить, — говорит Эдик, — где именно этот левый товар изготовляют из той пряжи и как сбывают.
— На месте надо установить, — снова замечает Углов. — Необходимо будет туда выехать, в Южноморск, и разобраться.
— Да, необходимо туда ехать, — подтверждает Эдик.
— А все-таки какое отношение может иметь директор магазина готового платья ко всей цепочке? — недоуменно спрашивает Петя.
— Да, пока что его роль в цепочке не установлена, — поддерживает Петю Виктор Анатольевич. — Уж не говоря о том, что установить — еще не значит изобличить. Вот, допустим, роль Дмитрия Ермакова, замнача управления, нам ясна. Но изобличить его будет ой как непросто. Каждый шаг его внешне вполне законен. Получил официальную докладную о наличии неликвида пряжи и дал вполне законное и разумное указание направить эту пряжу в свою торговую сеть для реализации, к тому же по безналичному расчету.
— И ему была дана взятка, — говорю я. — Иначе зачем бы ему отправлять пряжу именно Шпринцу с одного предприятия, с другого, с третьего? И еще за тридевять земель, в Южноморск.
— А он вам предъявит какую-нибудь слезную докладную Шпринца, что магазин не может выполнить план оборота и горит. А уж дальше его, замнача, воля посылать Шпринцу эту пряжу или не посылать. Управленческое решение может быть верным или неверным, но преступления тут в любом случае нет. Не себе в карман пряжу положил. А взятку тут доказать непросто.
— Все в этом чертовом деле сейчас непросто, — досадливо говорит Углов.
— Потому что мы включились поздно, когда уголовный розыск всю воду уже взбаламутил и вызвал панику по всей цепочке. Я понимаю, — обращается он к Кузьмичу, — у вас была совсем другая задача. У вас тоже убийство на квартирную кражу наехало и хороший компот возник. Но нам, как говорится, не легче.
— В трудной работе никому легко не бывает, — усмехается в усы Кузьмич.
— Конечно, мы вам не простую работенку подбросили. Но учти, если бы не мы, то еще неизвестно, когда бы вы добрались до этой опасной цепочки вообще.
— Так я же ничего не говорю, — разводит руками Углов. — За сигнал вам вот какое спасибо. Я только на судьбу жалуюсь, что сигнал-то получился больно громкий, что не удалось нам тихо к ним подобраться.
— И еще учти, — продолжает Кузьмич. — Вовсе не вся цепочка взбаламучена пока, а только ее московские звенья, и исключительно в связи с убийством Семанского.
— Так ведь ваш Лосев был уже в Южноморске. Говорил с Шпринцем. Даже с Гелием Ермаковым виделся и мог его встревожить, — не уступает Углов. — Это уже, извините, не московские звенья.
— Я был там исключительно по делу об убийстве Семанского, — включаюсь в разговор я. — Так Шпринц и донес, уверен. Так он…
И тут я все вспоминаю. Ну конечно! Это Шпринц обрисовал меня Гелию Станиславовичу, и когда такая каланча появилась у него в магазине, он меня сразу узнал. И, естественно, насторожился. А потом за дурачка принял. Да и не боится он уголовного розыска. Никакое убийство его не касается, тут уж он позаботился.
Так я все сейчас и докладываю.
А Эдик, верный друг, добавляет авторитетно:
— Лосев в любом деле никогда еще ничего не портил.
Это, пожалуй, тоже преувеличение, Эдику вообще свойственное.
— Видал, какие друзья? — усмехается Углов. — Вас, если что, надо в одной связке пускать. — И, обращаясь к Кузьмичу, добавляет: — У них вместе толково получается, я заметил.
— Я тоже, — улыбнувшись, подтверждает Виктор Анатольевич. — Вот недавнее дело-то, ну, по Вере Топилиной, помните? Они тогда очень удачно, считаю, вместе поработали. Помните это дело?
Он оглядывает поверх очков собравшихся.
Все, конечно, помнят. Да и как его не помнить, это дело? Какую мы потерю на нем понесли, какую тяжкую потерю!
Совещание наше заканчивается. Принимается решение о немедленной командировке Эдика в Южноморск. Мы же тем временем будем завершать расследование убийства Семанского. Снова займемся по этой линии Колькой-Чумой и Барсиковым. Если будут получены какие-нибудь новые данные по Южноморску, то тут же передадим их Эдику. Так же должен поступить в случае чего и Эдик. Тут у нас взаимная информация всегда полная, это уж точно. Углов прав, вдвоем у нас толково получается.
— Пусть они еще раз обсудят детали, — под конец говорит Кузьмич, имея в виду меня и Эдика.
На это обсуждение уходит вся вторая половина дня. После обеда мы с Эдиком запираемся у меня в комнате, обкладываемся бумагами и начинаем подробно, шаг за шагом, вспоминать, как начиналось и разворачивалось все это путаное дело. Особенно тщательно я вспоминаю свою командировку в Южноморск, вспоминаю каждого человека, с которым мне там хоть на миг пришлось столкнуться. Вспоминаю даже продавщицу в магазине Гелия Ермакова, его толстого, седого зама, сонную продавщицу в магазине Шпринца, не говоря уже о людях, которых мне пришлось узнать поосновательней. Я даю каждому характеристику, описываю его внешность, манеры, одежду, вспоминаю чуть не каждое произнесенное им слово. Эдик тщательно все запоминает, кое-что себе записывает, уточняет, задает вопросы, иногда мы с ним спорим, или придумываем, или предполагаем. Причем понимаем мы друг друга с полуслова; иногда я хочу сказать то, что он уже говорит. Очень мне хорошо с ним работается. Эдик человек веселый и умный, знающий и смелый и еще великий хитрец и выдумщик. С ним не только приятно — с ним полезно работать, легко и приятно с ним дружить. Правда, он очень азартен и горяч, это может его когда-нибудь подвести, сто раз я ему уже толковал, и сейчас нет-нет да напомню.