Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

— Решил отдохнуть, — насмешливо говорю я. — Собраться с мыслями хочет, чего бы такое еще выкинуть.
Совко меняет позу, нога, видно, затекла. И это движение заставляет его невольно сделать еще одно, потом еще. В конце концов он медленно поднимается и, ни на кого не глядя, усаживается на стул, машинально поддернув на коленях брюки. Ишь ты, навыки какие заимел.
— Ну вот, — удовлетворенно говорит Кузьмич. — Если не возражаете, то продолжим наш разговор.
К такому обращению Совко, кажется, не привык. Он недоверчиво взглядывает на Кузьмича и усмехается.
— Можно и продолжить, — снисходительно соглашается он.
— Тогда перейдем от людей к фактам, — говорит Кузьмич. — Как договорились. Напомню только, что о половине из названных мною людей вы нам ничего еще не успели рассказать. Так будем считать.
— Не последний раз видимся, еще успею, — приходит в себя и пытается острить Совко.
— Уж это конечно, — спокойно соглашается Кузьмич. — А мы не забудем спросить. Так вот, факты. Первый из них — это убийство Семанского. Вы не будете отрицать, что присутствовали при нем?
— Во, во, — удовлетворенно подхватывает Совко. — Присутствовал. Это точно.
— Так и Красиков говорит, — замечает Кузьмич.
При этом он словно не замечает ошарашенного взгляда Совко. Как это так, «Леха говорит», если его тут нет и никогда не было.
— Он же сказал и про лампочку, и про сарай, — как ни в чем не бывало продолжает Кузьмич. — Между прочим, вы с того двора сначала бежать было собрались, а потом вернулись. Почему?
— Леха его в сарай уволочь захотел.
— Леха? — переспрашивает Кузьмич. — Стоит ли в этом пункте путать, Совко?
— Леха, — упрямо повторяет тот.
— Давай, давай, вали на него все, — говорю я. — Он тебе пока ответить не может. Но мне он сказал, что ты велел вернуться.
— Врет.
— Кто врет, это мы скоро разберемся, будь спокоен.
— А может, и не он, и не вы? — спрашивает Кузьмич. — Может… Лев Игнатьевич велел, ну-ка, получше вспомните.
— Не было его там, — твердо говорит Совко.
— Но спрятать он мог велеть. Днем-то он в том дворе бывал, сараи видел.
— Откуда взяли, что бывал?
— Откуда, — усмехается Кузьмич, — про это мы друг друга пока спрашивать не будем.
Это звучит у него вполне миролюбиво, даже деловито и располагает к спокойному разговору. А Совко, видимо, уже устал от напряжения, от необходимости все время быть начеку, все время что-то придумывать и что-то скрывать. Ему сейчас страсть как хочется поговорить спокойно, как бы доверительно и тихонько попытаться выяснить, что же мы в конце концов знаем, чем располагаем. Я же вижу, сейчас у него в голове от наших разнообразных и неожиданных вопросов полный ералаш. И это больше всего его волнует.
— Так правильно я говорю насчет Льва Игнатьевича? — спрашивает Кузьмич.
— Мы ведь договорились очевидные вещи не отрицать.
Ничего тут, конечно, очевидного нет, но фраза эта толкает на откровенность. И Совко сейчас не до ее точного смысла.
— Да не влезает он в такие дела, — машет он рукой.
— Ладно, — соглашается Кузьмич. — Не влезает так не влезает. Кстати, где он сейчас находится, вы, конечно, не знаете?
— Само собой, — нахально улыбается Совко.
— Напрасно. Впрочем, подумайте. Может быть, он тоже подтвердит, что не вы совершили убийство. Одних ваших слов мало, сами понимаете. И на Красикова надежды тоже мало, ему себя надо будет спасать. Словом, я вас не тороплю. Подумайте. Ничего страшнее этого обвинения вам не грозит. И тут каждый свидетель важен. Кстати, с какого этажа спускался в тот вечер во двор Семанский?
— Черт его знает, с какого, — рассеянно отвечает Совко.
Похоже, он всерьез задумался над словами Кузьмича, и ему не до пустяковых вопросов.
— Красиков сказал, с третьего…
— Ага. Вроде с третьего.
— Кто там живет, не знаете?
— Деятель какой-то. Гвимар к нему все шастал.
— Как этого деятеля зовут?
— А хрен его знает.
— Ты же его квартиру обчистил, — насмешливо замечаю я со своего дивана.
— Хоть бы узнал, кого грабишь.
— Пошел ты к… — Совко мгновенно вскипает. — Не знаю никакой кражи. Понял?
 
Смотри-ка, убийство признает, а квартирную кражу признавать не желает. Интересное кино. Впрочем, от убийства он надеется отвертеться, а от кражи не удастся. Кроме того, кража — это немалая добыча, и в ней немалая его доля, которую он надеется, видно, получить, когда выйдет на свободу. Интересно, дожмет его сейчас по этому пункту Кузьмич или отложит.
— Ладно, — говорит Кузьмич. — И это тоже оставлю вам для размышлений. Только имейте в виду, по краже мы имеем в отношении вас прямые улики. Так что отрицаете вы сейчас тоже очевидную вещь. И еще, — многозначительно добавляет Кузьмич, — впереди у нас с вами разговор о Ермакове.
— Чего?! — ошеломленно спрашивает Совко и таращит свои светлые, пустые глаза на Кузьмича.
— О Ермакове, — властно повторяет Кузьмич.
Совко уже, конечно, забыл, что в припадке ярости случайно назвал эту фамилию: «Даже с Ермаковым», по его мнению, не уйдет Муза. «Даже»! И вот сейчас, когда эту фамилию называет Кузьмич, на Совко такая осведомленность действует, конечно, ошеломляюще.
В таком состоянии и уводит его конвой.
Допрос окончен.
Теперь Совко будет мучительно соображать, в какую ловушку он угодил, что нам еще известно и что ему грозит теперь. Не позавидуешь его состоянию.
Но и нам тоже не позавидуешь. Дело все больше осложняется, все новые люди появляются в нем, все загадочнее их роль, все запутанней связи.
— Давай-ка, милый мой, подведем кое-какие итоги, — предлагает Кузьмич, когда мы остаемся одни. — Кое-что мы до конца все-таки не довели, как считаешь?
— И кое-что новое нам открылось, — добавляю я.
— Именно что, — кивает Кузьмич. — Словом, давай, разберемся, пока все в памяти свежо. И кое-какие пункты себе запишем. Возьми-ка листок, — он достает из ящика стола лист бумаги, протягивает мне, потом придвигает к себе стопку остро очиненных карандашей и продолжает: — Значит, первое. Кое-какие пункты мы не дожали, их запомнить надо и потом Виктору Анатольевичу передать. Например, об этом самом Семанском. Раз уж Совко признал, что знаком с ним, надо было поглубже копнуть: чего он про него знает? Вот, допустим, он сказал, что тот шастал часто к Купрейчику. А зачем? Случайное знакомство ведь.
— Это по словам самого Купрейчика, — с ударением подчеркиваю я. — И якобы исключительно из-за интереса обоих к живописи.
— Вот, вот. Словом, пункт этот остается открытым. До следующего допроса. Так. Что еще?
— Еще неведомый Лев Игнатьевич, — напоминаю я. — Кроме имени мы, по-видимому, и приметы его знаем.
— М-да… — задумчиво соглашается Кузьмич. — Фигура, кажется, интересная. Это с ним Совко приходил обедать в ресторан к Музе. И его видели во дворе. Но тут… Да, тут, пожалуй, рано подступать к Совко. Тут, милый ты мой, надо будет чуток подготовиться. Для начала сделаем-ка мы о нем запрос в Южноморск, а? Запиши-ка это вторым пунктом, запиши.
Я добросовестно записываю.
— Сейчас и позвони, — добавляет Кузьмич. — Прямо по спецсвязи. Может, у них что и есть на этого Льва Игнатьевича. Тоже небось оттуда. Вот так, — он удовлетворенно вздыхает. — Ну-с, что там еще у нас?
— А еще Ермаков, — говорю я, — если пока по людям идти. Это и вовсе для нас темное место.
— Да уж. Прямо удивительно, как это у него сорвалось. Ты его, между прочим, довел, чего уж там говорить.
И непонятно, чего больше в этот момент в голосе Кузьмича — удовлетворения или укоризны. Поэтому я предпочитаю на реплику не реагировать.
— Может, и о нем заодно запрос сделать, о Ермакове этом? — предлагаю я.
 
— Давай попробуй…
Но в голосе Кузьмича сквозит какое-то сомнение.
— Думаете, его там не знают? — спрашиваю я.
— Думаю я другое… — качает головой Кузьмич.
В который раз он начинает выравнивать карандаши, лежащие перед ним на столе. У Кузьмича прямо-таки страсть к остро отточенным карандашам.