Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

— Кому ж охота?
— Ну вот. А ты говоришь, отнять ее нестрашно.
— Пьяный я был, — хмуро говорит Леха, отводя глаза и стараясь не смотреть на свои руки.
Нет, совсем не спокойно у него на душе, мутно там, тошно и страшно, я же вижу. И это больше, чем любые его слова, свидетельствует о том, что Леха и в самом деле замешан в таком жутком преступлении, как убийство. И замешан, оказывается, не один. Но мы, однако, ничего об этом убийстве не слышали. Неужели они на самом деле спрятали труп в каком-то сарае?
— Ну, кое-чего я вспоминаю в том районе. Ты меня поправь, если не так,
— медленно говорю я, словно в самом деле роясь в своей памяти. — Двор этот проходняк… Оттуда как раз Елоховская церковь видна… Ворота железные, на цепи, но пройти можно…
— Прямо в доме ворота, забора нет, — вставляет Леха.
— Точно, — соглашаюсь я. — Двор небольшой такой, тесный, — продолжаю как бы вспоминать я. — Детская площадка посередине, а справа сараи, штук шесть, так, что ли?
— Точно, — удивленно таращится на меня Леха. — Только сараи прямо будут, за площадкой. А справа дом.
— Ага. Трехэтажный, кирпичный…
— Не. Пяти. А с третьего этажа тот шел, ну которого мы…
Леха вдруг запинается, решив, что сказал что-то лишнее, и, усмехаясь, добавляет, надеясь, видимо, отвлечь мое внимание:
— Лопухи! Среди зимы надумали ворота красить зеленью какой-то.
— Да ладно, — небрежно машу я рукой, словно и думать мне надоело над всей этой ерундой.
Что ж, теперь пожалуй, можно попробовать отыскать тот двор. Вполне можно попробовать.
Мне, однако, не дает покоя пистолет. Я ни на минуту о нем не забываю, пока веду разговор с Лехой. Это дело нешуточное. Если я этот пистолет не найду, если он останется у кого-то из бандитов, страшно подумать, что может случиться. И все, что случится, будет целиком на моей совести, чья-то оборванная жизнь, например. С ума можно сойти от одной этой мысли.
Итак, следует перевести теперь разговор на пистолет, надо реализовать нашу «домашнюю заготовку».
Я небрежно достаю из кармана патроны и рассыпаю их на столе перед Лехой. Он недоверчиво, с любопытством рассматривает их, ни к одному, однако, не притрагиваясь.
— Узнаешь? — насмешливо спрашиваю я.
— Чего ж тут не узнать, — в тон мне отвечает Леха.
— Эх, темнота, — уже с откровенной насмешкой говорю я. — Это же все разные калибры, вон, на глаз видно, — и кладу рядом два патрона. — Вот «вальтер» номер три, а это — наган. А вот этот, — я придвигаю ему третий патрон, — от ТТ. Лавка к тебе приехала, дура. Выбирай чего требуется. Ну?
Леха озабоченно чешет затылок.
— Вроде «вальтер»…
— «Вроде!» — передразниваю, я. — А номер какой?
— Хрен его знает какой.
— Ну, тащи тогда, примерим, чего тебе требуется.
— Ишь ты, какой «примерщик», — недоверчиво усмехается Леха, наклоняясь над столом и рассматривая патроны, по-прежнему не решаясь, кажется, к ним прикоснуться, потом откидывается на спинку кресла и, сунув руки в карманы, объявляет: — Вот я их отнесу, там и примерят.
— Там пусть свои примеривают, — зло отрезаю я. — А эти, милый человек, я из рук не выпущу, понял? Не мои они.
— Так я тебе гроши оставлю.
Я знаю, что Лехе уже не выйти просто так из этого дома. Стоит ему показаться на улице, как его возьмут под наблюдение и он сам приведет наших ребят к месту, где спрятан пистолет, или к его истинному владельцу. Может быть, он приведет нас к Чуме? Или к третьему, если он существует? Однако отдавать Лехе патроны я все же не должен. Еще не хватает снабжать этих гадов патронами, даже если подойдет только один. Это может стоить одной человеческой жизни. Кроме того, такая подозрительная доверчивость — отдать ему все, а главное разные патроны, большинство из которых ему не подойдет, при их очевидном дефиците, способен только последний «лопух», и это может насторожить Леху или того, другого, к кому он понесет патроны.
— Значит, так, — решительно говорю я, поворачиваясь к Лехе. — Хочешь маслята примерить или нет? Давай сразу говори.
— Хочу, — не задумываясь, отвечает Леха.
 
— Тогда ноги в руки, и пошли, — все так же решительно заключаю я. — Так и быть, гляну, что за пушка у вас.
— С тобой… ехать?
— Со мной. Чего вылупился? — усмехаюсь я. — Не бойся, не обижу.
— Ну зачем обижать, — неуверенно гудит Леха, все еще не придя в себя от моего неожиданного решения. — Мы зазря тоже никого не обижаем.
— И того, значит, не зазря, — вполне к месту интересуется Илья Захарович. — За дело, выходит, а, Леха?
— За дело, — хмуро соглашается Леха.
— Как же вы с ним перекрестились, ежели ты первый раз в Москве, а он, выходит, тутошний? — не отстает Илья Захарович.
— Он тоже из наших мест.
— Чего же вы его там не завалили, у себя? — удивляется Илья Захарович.
— Чего проще-то, лопухи?
— Значит, надо было так, — недовольно отрезает Леха и предупреждает: — Не цепляйся, дядя Илья. Больше трепать об этом деле не буду. Нельзя.
— О! — поднимает палец Илья Захарович и обращается ко мне: — Видал, Витек? Я ж тебе говорю, деловой мужик, — указывает он на Леху. — Вполне можешь доверить ему… кое-что. Как он нам.
— Ну, так как, едем, что ли? — спрашиваю я таким тоном, словно проверяю Леху, «деловой» он мужик или так, и в самом деле мелочь пузатая, как выразился Илья Захарович, и можно ли вообще с Лехой иметь дело.
— Некуда пока ехать, понял? — горячо, даже с каким-то надрывом отвечает мне Леха, как бы принимая мой вызов и изо всех сил демонстрируя искренность.
— У Чумы она, пушка-то. Его она. А маслят нет. Он чего хочешь за них отдаст.
— Ну, а за чем дело?
— За Чумой и дело, — все так же горячо отвечает Леха, совсем утеряв свою сдержанную солидность. — Мы как в тот вечер разбежались, так и не сбежались пока. Побоялся я по тому адресу идти, куда меня ночевать определили. К бабке одной. Вот к вам, значит, прибился. Ну, Чума меня и потерял. И я про него пока ничего не знаю.
— Ну и что дальше? — холодно и напористо продолжаю спрашивать я, словно экзаменуя Леху.
— А дальше вот — звоню Музке-Шоколадке, бабе его, — охотно продолжает Леха. — Она по телефону темнит. Чуму даже называть не хочет. Встретиться, говорит, надо. В городе. К себе, видишь, не пускает.
— А вообще-то ты с ней знаком?
— Какой там знаком. Издаля видел два раза.
— Чума у нее живет?
— Хрен его знает. Может, и у нее.
— Ну, и как же ты его теперь найдешь? — спрашиваю я.
— А вот с Музкой-Шоколадкой в четыре часа свидимся, она и скажет. Отсюда до Белорусского вокзала далеко?
— Отсюда куда хочешь далеко, — рассеянно отвечаю я. — Это же конец Москвы.
Однако и болтлив же стал Леха. С чего бы вдруг? Неужто так напуган? Положение у него, конечно, такое, что не позавидуешь. Это он видит. Вот-вот задымится, если не сгорит. Хотя на паникера он никак не похож. Он мне кажется парнем крепким. Впрочем, чужая кровь на руках многое меняет в психике. И состояние его сейчас необходимо использовать.
— Ты помни. Намертво себе заруби, — внушительно говорю я ему. — Если за тобой мокрое дело, это всегда может вышкой обернуться. И ты тут никому не верь. Ни богу, ни черту. Вот твой Чума, к примеру. Ты его как знаешь?
— Этот по гроб свой.
— По гроб никто не свой, помни. Ни брат, ни сват. Только мать, понял? У тебя она есть, мать-то?
— Ну, есть… — неохотно отвечает Леха.
— Во. Больше на свете никого у нас нет. Никто по тебе не заплачет.
— Чума — кореш мой старый Чего у нас только не было, упрямился Леха, — ни разу не подвел. Так что будь спокоен.
Он, кажется, готовит меня к встрече с этим Чумой.
 
— Ха! — иронически восклицаю я. — А чего у вас было-то? Морду кому вместе били? Или из ларька шоколад утянули пацанами еще?
— Было кое-что получше, чем ларьки, — самодовольно возражает Леха.
— Где работали?
— У себя.
— Это где же?
— В… Южноморске.