Вдвойне робкий

Это было давно.
Даже запои были давно. Три года назад, четыре…
Сегодня, во всяком случае, из дому можно будет, наверное, не выходить. Хорошо бы. Часам к трем пополудни по ощущениям это станет окончательно ясно. Просто читать книги. Просто писать письма. Добрые. Так, чтобы тем, кто их получает, становилось тепло на душе. Ведь это так важно — чтобы хоть кто-то постарался сделать тебе тепло на душе! Хотя бы на время!
Мистер Энканто чуть встряхнул головой, отгоняя лишние мысли. Последняя строка, написанная его собеседницей, выступавшей в сети под довольно нелепым, но многообещающим именем Объятия, вот уж с минуту стыла на экране без ответа.
ОБЪЯТИЯ: Не думаю, что это такая уж хорошая мысль — встречаться лично. Нет, не думаю.
Мистер Энканто чуть наклонился, и его тонкие пальцы проворно, привычно зашуршали клавиатурой.
ЗАСТЕНЧИВЫЙ: Почему? Чего ты боишься?
Великое достижение цивилизации — переписка он-лайн. Разве газеты сравнятся? Это почти разговор глаза в глаза… даже лучше. Не видно пор и пятен на коже, не угадывается пот, не чувствуется запах изо рта… Никакой физиологии с ее предпочтениями, опасениями, отвращениями и неизбежно, неизбывно мерзкими потребностями. Не хочется ни припасть к губам собеседницы, ни дать ей щетку, чтобы почистила наконец зубы. Только душа.
ОБЪЯТИЯ: Разочарования. Неприятия. Обычные подозрения и страхи. Наверное, даже стандартные.
Мистер Энканто чуть улыбнулся. Как он понимал эту женщину!
Если, конечно, под именем Объятия не скрывается придуривающийся или не вполне нормальный мужчина. Такое бывает в сети, мистер Энканто сталкивался с подобным извращением трижды. Теперь ему казалось, что он научился разбираться и отличать подлинники от фальшивок. Он был уверен, что Объятия — женщина. Если бы его попросили доказать это — он бы не смог, но присягнуть решился бы, не задумываясь. У Объятий была женская душа.
ЗАСТЕНЧИВЫЙ: Поверь мне, пожалуйста. Даже если так случится — в этом тоже не будет ничего особенного страшного. Я-то знаю, я сам так обжегся однажды. Зато представь, как будет прекрасно, если так не случится.
ОБЪЯТИЯ: Да. Да. Я представляю. Правда.
Мистер Энканто по одним лишь этим скупым и коротким словам ощущал тревожный и сладкий трепет в сердце собеседницы. Она жила сейчас настоящей, полной жизнью, эта Объятия, или как там ее звали… то есть зовут, пока еще зовут… на самом деле. И эту полную и настоящую жизнь давал ей он. Он. «От меня есть все же какой-то смысл, — думал он. — Какая-то польза для них. Я тоже приношу им пользу».
ЗАСТЕНЧИВЫЙ: Нельзя же вечно прятаться за своим компьютером.
«Да, — подумал мистер Энканто, написав эту фразу. — Нельзя. К сожалению. Хотя, видит Бог, я все на свете отдал бы, чтобы это оказалось можно».
В дверь постучали.
Это было в жизни, в реальной жизни, будь она проклята. Это не в колонках аудиосистемы компьютера стучало, а за спиной, в прихожей.
Мистер Энканто встал, торопливо нащупывая ногами шлепанцы, и пошаркал к двери. Он был почти уверен, что знает, кто стучит. И он догадывался, зачем.
Сорокалетняя, крашенная под знойную брюнетку, худая, как жердь, квартирная хозяйка, похоже, положила глаз на одинокого, тихого, непьющего мужчину из номера 27. Кто-то, наверное, сказал бы, что эта женщина сохранила хорошую фигуру. Кто-то назвал бы ее стройной и даже привлекательной. Но для мистера Энканто в ней не было ничего заманчивого, она была просто жердью, привлекательной ровно в той степени, в какой может быть привлекательным дерево. Ручка от швабры.
Попробуйте поцеловать или, тем более, укусить ручку от швабры!
Мистер Энканто, не снимая цепочки, открыл дверь.
— Здравствуйте, — сказал он тихо и очень ровно.
Конечно, это была она. Она еще и волновалась. Судорожно поправила прическу. Чуть нервно улыбнулась.
От нее пахло мылом и духами.
— Здравствуйте, мистер Энканто.
— В чем дело?
Она опять улыбнулась. Искоса, чуть жеманно заглянула ему в глаза, пытаясь оценить, как он относится к ее вторжению. Конечное, не поняла. Дура. Похотливая дура без тени души.
 
— Сегодня, — сказала она застенчиво и оттого чуть ли не игриво, — приходил слесарь, он заменил замки на почтовых ящиках. Я хотела дать вам новый ключ.
И она действительно протянула ему в узкую щель полуоткрытой двери ладонь, на которой лежал маленький ключик.
Мистер Энканто осторожно, аккуратно, двумя пальцами снял ключик с ладони. Ладонь была шершавой, жесткой и влажной. Отвратительной.
— Благодарю вас, — сказал он тихо. Хотел было закрыть дверь, но хозяйка снова поправила прическу и торопливо сказала:
— Мистер Энканто, я знаю, чем вы занимаетесь.
Ему сделалось худо.
— Чем же? — произнес он уже совсем тихо.
— Вы вечно сидите за компьютером и печатаете. Как ни прохожу по коридору — тишина и только клавиатура пощелкивает.
— У вас прекрасный слух, — ровно сказал он.
— Не сердитесь, но это действительно так, и… я же не нарочно. А потом я обратила внимание, что к вам постоянно приходят пакеты от издателей из Нью-Йорка. Вы ведь писатель, правда?
— В определенной степени, — ровно сказал он, стараясь унять дыхание, сбившееся от ее идиотского вступления.
Она помялась. И решительно сказала — с таким видом, словно начала раздеваться для него прямо тут, перед его дверью.
— Видите ли, я тоже пишу.
— Надо же, какое совпадение, — проговорил он, чтобы хоть что-то сказать.
— Нет, правда!
— Сейчас вам не нужно писать? — спросил он.
Она смешалась. Улыбнулась как-то беззащитно, снова поправила прическу. На щеках ее проступили неприятные пятна. Намек был слишком ясен.
Но и сдаваться она не хотела. «Надо же, как ей невмоготу», — гадливо подумал мистер Энканто, когда она, отступив на шажок, снова шагнула к нему почти вплотную — насколько позволяла полуприкрытая, оставшаяся на цепочке дверь, — и сказала:
— Я, конечно, не хочу показаться навязчивой, но вы не были бы против, если бы я… принесла вам посмотреть что-нибудь из своего?
Он помолчал. «Как некстати, — подумал он. — Хотя… все равно скоро уже пора будет убираться из этих краев. Нельзя долго сидеть на одном месте. А ссориться с хозяйкой нет никакого резона».
Он постарался улыбнуться.
— Конечно, — сказал он. И тут же добавил: — До свидания.
И закрыл дверь.
На экране монитора его ждала Объятия.
Квартира Лорен Маккалви Покойная Лорен снимала квартиру на пару с подругой. Так многие делают, очень многие — это гораздо дешевле, но дело не только в чисто экономической выгоде: такое сожительство, хотя и оборачивается иной раз дополнительными хлопотами, неудобствами и даже ссорами, дает выход из одиночества. Или хотя бы иллюзию такого выхода. Моддер не раз и не два встречался с подобными ситуациями и знал, как разнообразны бывают последствия: от крепнущей год от году дружбы или даже сексуальной привязанности до покушений на убийство, тем более опасных, что людям, живущим бок о бок изо дня в день, очень легко сделать друг с другом все, что угодно. Было бы желание. А совместная жизнь чревата желаниями — теми или иными. Одиночество ужасно, но попытки покончить с ним бывают порой не менее ужасны, а вдобавок еще и на редкость отвратительны. Против своей природы лучше не идти. Если тебе на роду написано быть одиночкой — лучше всего понять это как можно раньше, смириться и не пробовать вывернуться наизнанку, надрывая и подвергая смертельному риску и себя, и тех, с чьей помощью пытаешься вырваться за очерченный роком круг.
В данном случае, однако, все было, похоже, более или менее нормально. На столе у подруги Лорен стояла фотография в рамке — и на ней подруга была не с Лорен в обнимку; нет, нормальная девичья фотография с молодым человеком под руку, и оба смеются. А сама подруга сидела в уголке дивана, подобрав ноги, бледная, с заплаканными глазами, ей было зябко от потрясения, и она нелепо прижимала к себе пухлую подушку, словно заслоняясь ею от Молдера, — но все без истерического надрыва, без лживой или опасливой искорки в глубине глаз. Все в меру.