Пётр Машеров. Беларусь - его песня и слава

Когда мы подросли, ездили на юг. Отец так ласково опекал нас! Внучки появились. Любил он их безгранично, баловал. Расстраивался, если они плакали. Даже сердился, не понимал, как можно наказывать детей. Мы привыкли к очень строгому воспитанию. Но сейчас вспо­минается, каким он был с нами нежным, внимательным, всегда что-то придумывал, чтобы порадовать нас.
С детства осталось ощущение волшебства новогодней ночи. Елку наряжал всегда папа. По ночам. Чтобы мы поверили, что ее Дед Мороз приносит. Украшал тщательно, сочетая игрушки, линии дождика и гирлянды с лампочками. Я все это хорошо помню, потому что папа мне, повзрослевшей, передоверил уроки, как правильно наряжать елку.
До сих пор живо во мне давнее изумление поступком отца однажды в новогоднюю ночь. Тогда Новый год встречали с друзьями в Бело­вежской пуще. Мы с сестрой привыкли к порядку. Поэтому, когда нам разрешили не спать в ту ночь и быть рядом со взрослыми, не могли поверить в такое счастье! Было весело. Много танцевали. Это папа меня научил танцевать, как положено, по всем правилам, и танго, и фокстрот. Он до войны специально учился.
Папа уже после 12 часов, весело улыбаясь, заставил всех одеться и выйти прогуляться. Было очень морозно, снежно и безумно красиво. Широкая дорога, по бокам — большие елки. И вдруг отец предложил заглянуть под еловые лапки. Оказалось, что он заранее спрятал там подарки для всех. Детям — игрушки и конфеты, женщинам _ духи, мужчинам — маленькие сувениры. Каждому! Восторга было... Теперь понимаю: вечно занятый, строгий и серьезный, папа был молод и очень любил всех нас. Он вообще любил людей. А это божеское, самое трудное дело на свете».
Проживающая в Гродно сестра Петра Мироновича Ольга Миронов­на Пронько отмечает, что дружеская атмосфера в семье дает духовный заряд, помогает преодолевать лишения и невзгоды. В подтверждение сказанного приводит житейский эпизод:
- Как-то супруга Полина Андреевна, которую брат очень любил, тяжело заболела и лежала в больнице в Москве. Петр Миронович сидел дома у телефона. Он был такой расстроенный, убитый горем, пока не стали известны результаты обследования. А потом ждал у телефона и переживал, как пройдет операция. Я в эти дни была в командировке в Минске, осталась на выходные у Петра. Он был неузнаваемый: для него существовала только Поля и боль за нее. В субботу на дачу приехала сестра Надя, и, когда мы сказали, что полетим с ним в Москву наве­стить Полину, он так обрадовался! Он видел, что есть родные, которые разделяют его горе.
К счастью, все обошлось благополучно, Поля постепенно выздорав­ливала.
Вот я и думаю: два человека, оба из бедных крестьянских семей, а какие из них вышли настоящие люди, достойные уважения и подража­ния! Какая прочная семья, красивые чистые отношения! Значит корни наших предков были прочными, питали нас здоровым соком и мы по­лучили хорошие гены от своих родителей.
Это мнение целиком и полностью разделяла верная спутница жиз­ни Машерова Полина Андреевна. Помню, как вместе с писательницей Галиной Булыко мы были у нее в гостях. Нас встретила симпатичная женщина с открытым взглядом серых глаз, — именно такими наделял своих героинь Алексей Толстой. Тоненький пуховый платочек создавал вокруг нее какое-то защитное поле. В каждом ее движении, во взгляде, в жестах чуствовалась сильная натура. Слово за слово — и завязалась удивительно теплая беседа о прожитых годах, о судьбе и о большой любви, оказавшейся сильнее времени.
Галина Булыко стала задавать вопросы:
- С Петром Мироновичем вы преодолели не один жизненный перевал. Что вам ярче запомнилось?
— Мне помнится все. Война... Мы были тогда влюблены.
— А что важнее на войне — сама война или любовь?
— Конечно, война. А любовь... Она как бы на фоне войны... Развека, раненые, бои, сводки Совинформбюро. Все это нам казалось важнее.
— Послевоенное время хоть и богато событиями, но, наверное протекало не столь эмоционально?
— Мы с удовольствием ходили в театры. Как-то Петр Миронович задержался в ЦК комсомола и не смог пойти со мной в Большой театр. У меня оказался лишний билетик. Я думала, меня разорвут на ступень­ках театра! Такая тяга была у людей к красоте, искусству. В тот вечер танцевала молодая Плисецкая. Волшебное зрелище! Еще запомнилась опера «Садко» с Сергеем Лемешевым. Мы с Петром Мироновичем все театры обошли: имени Вахтангова, имени Советской Армии... Он и в Минске любил ходить в оперу, в театр Янки Купалы. Дружил с драма­тургом Андреем Макаенком и посещал практически все премьеры его спектаклей. Когда мы ездили в Москву на сессию Верховного Совета, тоже обязательно ходили в театры. Мы оба очень любили театр. Но мало у нас свободного времени было. Все работа, работа, работа... Журналисты часто спрашивают: «Какое у него было хобби?» Я отвечаю: «Работа». Ждала его с работы. Как и другие жены ждали своих мужей. Мужья наши работали едва ли не круглые сутки. Обычное дело — до трех ночи. В четыре Петр Миронович приходил домой, а в семь ему уже нужно было уходить. Я иногда оставляла ужин на столе, чаще — дожидалась его. Время после войны было такое, что работали день и ночь. А жены руководящих работников жили жизнью своих мужей. Нас волновали и посевная, и уборка, и дождь, и засуха. Можно сказать, что погода отражалась на семье...
 
А как хотелось, чтобы Петр Миронович хорошо выглядел, чтобы и костюм был выглажен, и гастук к нему подходил! Времена были тяже­лые. Петру Мироновичу сшили второй костюм. Он мне и говорит: «И тебе обновку справить надо». А я ему: «Ты же ездишь, перед людьми выступаешь, а я пока обойдусь». У меня много лет не было зимнего пальто. В Вилейке и Молодечно полушубок носила, а когда переехали в Минск, сшила демисезонное пальто по карточке. В нем и ходила зимой. Надо мной даже подшучивали: мол, жена героя, а зимнего пальто не имеет. Но мы тогда были очень ограничены в средствах.
— Теперь жены политиков стали играть самостоятельную роль. Они — на виду, часто мелькают на телеэкранах. В ваше время все было не так.
— Да, тогда было одно, а сейчас — другое. Жен возить с собой было не принято. Кто понахальнее, тот брал жену с собой в какую-ни­будь поездку. Но Петр Миронович не мог просить... Однако жены всегда приезжали с мужьями на сессии Верховного Совета СССР. Конечно, мы не присутствовали на всех заседаниях. Обычно посещали открытие, закрытие и концерт. Мужья сидели в Президиуме, а мы — в зале. Как-то секретарь ЦК КПСС Пономарев сказал Петру Мироновичу, что я очень понравилась его супруге. «Такая положительная...» Наверное, потому положительная, что никогда не лезла на рожон.
— Удавалось ли Петру Мироновичу сохранять ровные отношения с кремлевскими политиками?
— Журналисты много пишут о том, что с кем-то у него отношения были лучше, с кем-то хуже. Я думаю, что они привирают. Петр Миро­нович старался со всеми сохранять корректные отношения. И с под­чиненными он старался быть предельно вежливым. Когда приходилось их критиковать, очень переживал. Бывало, придет с работы в плохом настроении — значит, что-то случилось. Мы к нему с расспросами не лезем, дети идут в свою комнату. Он газеты просмотрит, поужина­ет, отойдет немножко. Спросит: «А где все?» Пообщается с детьми, а потом меня попросит: «Позвони тому-то!» Я по вертушке позвоню.
Петр Миронович возмет трубку и скажет: «Знаешь, я сегодня директора такого-то завода сильно отругал. Так ты ему позвони, скажи, чтобы он спокойно спал. Никто его с работы снимать не собирается».
А если у человека беда случилась, Петр Миронович готов был по­следнюю рубаху с себя снять, только чтобы ему помочь. Он очень жа­лостливый был. Когда завод футлярный взорвался, в семье был траур.
Он никогда никому не мстил, выдвигал дельного человека, даже если тот его, Петра Мироновича, критиковал.
Ему часто хотелось побывать с соратниками не в официальной обстановке, где, случается, годами не раскрываются душевные человече­ские качества людей. Приглашал их к себе на дачу, где было много цве­тов, а в вольере жили косули. Петр Миронович сам формировал кроны деревьев, маленькой чешской косилкой с бензиновым двигателем стриг газоны. В такие моменты он казался очень простым и домашним.