Пётр Машеров. Беларусь - его песня и слава

Другое дело, что в целом в стране нарастали центробежные тен­денции, вызывавшие обеспокоенность у мыслящей элиты, к которой, безусловно, принадлежал и Петр Миронович. На заключительном этапе брежневского правления темпы экономического развития упали почти втрое — до ежегодных 3 процентов и ниже. Конечно, сказалась медлительность реформ. А также то, что США умышленно обвалили цены на нефть. Один баррель «черного золота» стоил всего 8 долларов. Необходимо было использовать интеллектуальный багаж страны для эволюци­онной модернизации производства, что позволило бы сформировать новый информационно-технологический уклад и «оседлать» длинную волну экономического роста. Но ее просмотрели неэффективно функ­ционировавшие институты государственной власти.
Спонтанные эксперименты не были присущи белорусскому лидеру. Он всегда действовал по принципу: «Семь раз отмерь, один раз от­режь». Как следствие, машеровский период, который охватывал 1965—1980 годы, характеризовался высоким динамизмом в развитии эконо­мики. Назову лишь несколько цифр. Темпы роста валового обществен­ного продукта за это время составили 308 процентов, промышленности и сельского хозяйства — соответственно, 417 и 125 процентов, нацио­нальный доход утроился.
Разумеется, столь впечатляющие достижения, прежде всего, стали возможны благодаря трудолюбию белорусского народа. Но, несомнен­но, и благодаря тем продуманным решениям, которые принимались с участием и по инициативе Петра Мироновича.
Машеров не просто отличался ясным умом и здравым смыслом. Он был и просвещенным человеком, политическим мыслителем, слыл великолепным оратором. Кто хоть раз его слушал, тот навсегда запом­нил глыбистые, литые и в то же время по-машеровски напевные фра­зы. Каждая речь затрагивала крупные хозяйственные и воспитательные проблемы, увлекала оригинальными идеями. Без них, подчеркивал он, незачем выходить на трибуну. Сам много читал, чтобы «быть с веком наравне» (А. Пушкин), постоянно находился в творческом поиске. В результате его доклады, статьи с интересом воспринимались на всем советском пространстве. В стране и за рубежом восторгались многооб­разием его таланта, неукротимой энергией, благоразумием.
Чтобы не быть голословным, приведу такой факт. К 70-летию Петра Мироновича я с журналистом Иосифом Калютой готовил интервью для печати. Скульптор Анатолий Аникейчик, вернувшийся из поездки в США, где он с драматургом Андреем Макаенком находился по случаю открытия в Арроу-парке г. Нью-Йорка бронзового бюста белорусскому песняру Янке Купале, поведал о прелюбопытнейшей детали. В Америке разворачивалась избирательная кампания. Один влиятельный журнал предложил читателям неожиданный тест-анкету: «Кто из зарубежных деятелей мог бы стать президентом США?» Среди кандидатов в прези­денты фамилия Петра Мироновича значилась на первом месте.
Популярность у американцев он приобрел после того, как уладил с Кубой. Великий бунтарь Фидель Кастро, возмутившийся непоследовательными, неразумными шагами Москвы в отношении острова Свободы, никого из СССР не принимал. Согласился только на встречу с белорусским лидером. Два партизана-героя провели за переговорами более четырех часов и уладили все вопросы. Казалось бы безнадежное поручение Политбюро было с блеском выполнено.
Имея мировую известность, Машеров строго относился ко всяким попыткам своего «жизнеописания», оставался скромным человеком. По­чему? Думаю, ответ содержится в мудром изречении американского поэта и философа Ральфома Эмерсона: «Ничто не отличается такой простотой, как величие».
Любившая Петра Мироновича «Комсомолка» попросила рассказать в статье о смелом эпизоде из его военной биографии. Я ответил, что такой номер не пройдет. Но редактор газеты убеждал, что это надо для молодежи. Эдуард Шеварднадзе, занимая аналогичное положение, не стеснялся описывать свои бесстрашные приключения в борьбе с кор­рупцией и мафией.
Восьмидесятый год был не из легких. Машеров, можно сказать, без­выездно находился в командировках. Его вертолет буквально «висел» над республикой. Время же поджимало. Мне ничего не оставалось, как пойти в библиотеку, где в краеведческом отделе, просматривая воспо­минания бывших партизан и подпольщиков, быстро отыскал нужную фактуру. Сослуживцы рассказывали о том, как однажды в метель Петр Миронович с группой боевых друзей, став на лыжи, незаметно прибли­зились к фашистскому гарнизону и уничтожили его. Причем никто из партизан не пострадал.
 
Когда материал был готов, Машеров с интересом прочитал это ме­сто, но тут же сказал, словно отрубил:
— Да, такое действительно было, но писать об этом не будем.
— Почему? — не сдержался я.
— Руководителям моего уровня несолидно да и неэтично занимать­ся мемуарными самовосхвалениями. Знаю, что многие этим увлекают­ся, пытаясь выставить свои персоны в наилучшем свете. Но людей ведь не обманешь, вокруг пальца не обведешь. Они, и только они,— самые строгие и справедливые судьи.
И вычеркнул «частный» эпизод из статьи. (А тогда как раз «раскру­чивались» книги Л. Брежнева «Малая земля», «Возрождение» и «Целина»).
Машеров не был похож на чиновников в «масках», погрязших в тщеславии и мещанских страстях, потерявших открытость. Он всегда говорил правду, какой бы горькой она ни была. Узнав поздно вечером в Москве, где находился по делам, о произошедшем в цехе футляров радиозавода взрыве, повлекшем за собой человеческие жертвы порядился в максимально короткий срок организовать спецсамолет для вылета в белорусскую столицу. Уже в час ночи был на месте катастрофы и находился там до утра. Поговорив с людьми, проанализирова полученную от следователей и спасателей информацию, в тот же день выступил по республиканскому радио и рассказал об аварии, принима­емых мерах, о помощи семьям пострадавших.
30 марта 1972 года о причинах и последствиях несчастного слу­чая на радиозаводе, подчиненного Министерству радиопромышленно­сти СССР, Петр Миронович докладывал на заседании Политбюро ЦК КПСС. Не снимая с местных партийных органов, а также с ЦК КПБ ответственности за произошедшее, он заявил: «Крайне возмутительно и совершенно непостижимо, но, к сожалению, это факт, что авторы про­екта допустили грубейшие просчеты и ошибки в разработке вентиля­ционной системы для футлярного цеха, а эксплуатационники проявили крайне безответственное отношение к устранению крупных неполадок в этой системе, которая вообще из рук вон плохо функционировала с первого и до последнего дня. Все это, вместе взятое, привело к тяже­лому преступлению. И я считаю, что прямые и косвенные виновники этого должны понести самое суровое наказание».
Правительственная комиссия во главе с секретарем ЦК КПСС Д. Ф. Устиновым взяла на себя практическое решение многих вопросов. Власти Минска и республики определили детей, чьи родители погиб­ли, в детские учреждения, решили вопросы пенсионного обеспечения. 81 семье исполкомы выделили 83 квартиры. 15 молодым рабочим-одиночкам предоставили комнаты. Нуждавшихся в лечении направили в медицинские клиники и санатории.
Петр Миронович проинформировал Политбюро о проведении глу­бокой и обстоятельной проверки состояния техники безопасности и условий труда на промышленных предприятиях и стройках Беларуси.
Обстоятельствами трагедии в Минске заинтересовалась «Литератур­ная газета». Александр Борин, обозреватель этой газеты, обо всем под­робно расспрашивал Машерова, который во время следующей встречи прочитал и без единой правки завизировал подготовленный очерк. Но этот очерк так и не увидел свет: вето наложили на Старой площади в Москве. Дескать, зачем придавать случившемуся союзную огласку?
Часто меня спрашивают о том, как бы поступил Машеров в экстре­мальной ситуации, связанной с катастрофой на Чернобыльской АЭС? Вне всякого сомнения, невзирая на запреты высоких чиновников, он в прямом телеэфире тут же обо всем поведал бы народу, а также сказал бы о конкретных действиях государственных органов по минимизации последствий техногенной катастрофы, об эвакуации населения, оказавшегося в опасной зоне. А все потому, что имел свое мнение, ни перед не прогибался, не стоял навытяжку.