Арестант пятой камеры

- В пятую, - ответил Колчак.
- В «висельную»?
- Да, кажется, так ее называют. Очень странное название…
- Ну, к вашему будущему оно отношения не имеет… Это история. Правда, не столь уж древняя…
- Надзиратель утверждает, что в одиночном корпусе она самая комфортабельная…
- Могу подтвердить.
- Вы ее видели?
- Я в ней сидел.
- Вон как?
- Перед отправкой в Омск. Меня ведь тогда задержали в Иркутске…
- Да, я помню… Мне об этом докладывали. Любопытное совпадение…
- Пожалуй.
Колчак продолжал вертеть в пальцах папиросу. От неосторожного движения папиросная бумага лопнула, и крошки табака посыпались на стол. Он с досадой смял мундштук, бросил бумажный комочек на пол.
- У вас нет папирос?
- К сожалению.
Стрижак-Васильев протянул ему пачку папирос «Атаман».
- Вам завтра передадут сорок пачек.
Колчак поблагодарил. Словно выполняя опостылевшую ему обязанность, равнодушно спросил о Пепеляеве и директоре своей личной канцелярии генерале Мартьянове, но тут же махнул рукой.
- Впрочем, это несущественно.
- А что же существенно?
- Сейчас? Наверно, только папиросы, - сказал он и в сопровождении конвойного вышел из комнаты,
18 ноября 1918 года
МНЕНИЯ…
Контрреволюционеров
Американский представитель Гаррис: «…я могу только приветствовать, что вы взяли в свои руки власть…»
Английский представитель, полковник Уорд: «…это единственная форма власти, которая должна быть…»
(Из бесед с Колчаком после переворота,
протокол допроса Колчака от 4 февраля 1920 года)
Бывших либералов
«Свергнув демократическую коалиционную власть и вступив на путь реакции, правительство Колчака, хотело оно того или не хотело, в величайшей степени укрепило позиции большевиков в России, так как после такого переворота никто не посмеет возразить большевикам, что в лице правительства Колчака они борются не с контрреволюционерами».
(В. Зензинов, Из жизни революционера.
Париж, 1919)
Революционеров
«Все крестьяне должны знать, что в случае ареста никакое сознание и раскаяние арестованного не облегчит его участи, он все равно будет убит… Тем более нельзя надеяться на пощаду победителя уже во время открытых военных действий. Красные партизаны - это красные батальоны смертников. Они должны сражаться с врагами народа до последнего патрона, До последнего вздоха. Они должны победить или умереть».
Из «Инструкции по организации
деревенских комитетов, крестьянских штабов и отрядов»,
утвержденной 3-й Всесибирской подпольной
конференцией большевиков
 
ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ, БУДУЩЕЕ
К вечеру резкий, стискивающий грудь и сжимающий ледяной пятерней горло мороз спал. Пошел снег, казалось, ему не будет конца. Снежная кисея окутывала редких прохожих, патрульные броневики с липкими от смазки стволами пулеметов, заборы, дома, деревья, уличные фонари. Пушистый снег ложился толстым слоем на бугристый лед Ангары, Ушаковки и Иркута, кружил вокруг дымящихся прорубей, подбрасываемый ветром, сыпался за ворот, набивался в валенки. Идти по обледеневшим, обснеженным тротуарам было тяжело и неловко: ноги то скользили, то проваливались в неравномерном по плотности снежном насте. Раненая нога, отекшая за время многочасового сидения на стуле, слушалась плохо. Боль, с утра сосредоточившаяся в стопе, столбиком ртути в градуснике медленно поднималась к колену, а затем, миновав его, останавливалась где-то в бедре. Но Стрижак-Васильев не жалел, что отказался от предложения Попова завезти его на машине домой (так именовалась комнатка, где он ночевал).
Он с детства любил снег. Не зиму, а именно кружащийся в вечернем воздухе снег, который по неизведанным законам человеческой психологии настраивал его всегда на «элегический», по его определению, лад. Времени же для «элегий» у него было до обидного мало…
Ему нужно было побыть немного наедине с вечером и снегом. Час, может быть, два, а еще лучше - три. Боль в ноге, которая усиливалась с каждым шагом, не только не отвлекала, но даже помогала сосредоточиться, объединить мелькающие, словно снежинки в свете фонаря, мысли вокруг некоего стержня. Этим стержнем была камера омской тюрьмы, в которой Стрижак-Васильев находился после вынесения приговора. Предстоящий расстрел и разговор с Колчаком…
 
1919 год. Месяц апрель. Это было в разгар наступления белых армий. Тогда уже пали Уфа, Бугульма, Ижевск, Бирск, Воткинск, а начальник контрразведки при ставке докладывал Колчаку об уничтожении большевистского подполья.
Сибирская контрреволюция праздновала победу. Еще бы! Месяц-другой, и Россия будет очищена от «красной заразы». Под колокольный звон в Москве обнимутся и по старому русскому обычаю облобызаются двое - Александр Васильевич Колчак и Антон Иванович Деникин…
Колчак тогда в этом не сомневался, как и в том, что осужденный военно-полевым судом бывший офицер Стрижак-Васильев будет расстрелян в Загородной роще. Загородная роща… Она была известна всему Омску как излюбленное место пикников и расстрелов. Впрочем, в 1919-м, как правило, расстреливали в тюрьме. Организовывать беспрерывные расстрелы в Загородной роще было хлопотно. Такие казни обременяли казну (расходы на бензин: приговоренных приходилось вывозить на машине) , доставляли излишнее беспокойство начальству и возмущали обленившихся солдат комендантского взвода. Но, несмотря на резонные возражения тюремного начальства и Управления государственной охраны, чиновники из департамента милиции и министерства юстиции по-прежнему гнули свою линию. И время от времени в тюрьму поступало специальное предписание, требующее «неукоснительного соблюдения соответствующих параграфов временной инструкции об исполнении приговоров судов, как военных, так и гражданских». И начальник команды штабс-капитан Ишурин, страдавший радикулитом, хроническим насморком и ревматизмом, получая подобное предписание, ругал «тайных большевиков», пробравшихся в министерство, и грозился отставкой. Пожилой штабс-капитан, примерный семьянин с круглым брюшком и многочисленным потомством, не любил лишней работы, которая на всю ночь отрывала его от супружеской постели и семейного очага. Расстрел за городом… Кому он был нужен? Возрождающейся в Омске новой России? Ее первому гражданину, «верховному правителю» и «верховному главнокомандующему» Александру Колчаку? Приговоренным? Солдатам? Конечно, нет. И возрождающуюся Россию, и ее «первого гражданина», и приговоренных вполне бы устроило исполнение приговора без всякой помпы, по-домашнему, здесь, в тюрьме. И штабс-капитан клеймил происки вездесущих большевиков и закосневших в предрассудках бюрократов из министерства, которые, сидя в своих кабинетах, от нечего делать придумывают, как бы осложнить ему, штабс-капитану, и без того несладкую жизнь. То ли дело обычная казнь в подвале тюрьмы. Вместо шести - десяти солдат только Туесеков. Никаких машин, поездок и сквозняков (от одних воспоминаний ломило поясницу!). Заключенных по одному со связанными назад руками приводят в подвал. Здесь Туесеков с помощью надзирателей связывает приговоренному ноги, чтобы не брыкался, затыкает кляпом рот (Ишурин не любил криков; они его нервировали) и аккуратно укладывает спеленатого лицом на чурбан (он необходим для того, чтобы не было рикошета). Если тот извивается, пытается скатиться с чурбана, надзиратели верхом садятся на него, а Туесеков своей мускулистой рукой прижимает его шею. Затем выстрел в затылок. С трупа снимают веревки (дефицит!), вытаскивают в коридор и накрывают брезентом. На каждого приговоренного - пять - десять минут. Вся операция проходит четко, слаженно, а главное, в тепле («Хоть в дерьме, а в тепле», - шутил Туесеков).
И вот, пожалуйста, очередное предписание министерства… Начальник тюрьмы считал, что оно имеет непосредственную связь со странным капризом «верховного правителя», к которому ночью возили одного из заключенных. Дескать, этот заключенный бывший офицеру дворянин и все такое и его поэтому должны расстрелять по всем правилам…