Специальный корреспондент (СИ)

И, конечно, добавляли копоти городу, насыщая атмосферу жирным дымом из труб. Дыма от фабрик, пароходов и котельных было так много, что порой даже в солнечные дни казалось, будто вот-вот начнется гроза, а склоны гор покрывал толстый слой сажи. Ресницы местных были как будто всегда накрашены, так можно было узнать дагонца — по въевшейся угольной пыли.
Мы с Тесом прошли под эстакадной железной дорогой, которая вела сквозь Бутылочное Горлышко к гавани. Это было самое узкое место в городе, перемычка между промышленным и портовым районом — не шире двухсот метров, еще и зажатая с обеих сторон пакгаузами и складами.
Я еще раз глянул на эстакаду, стальные опоры и бетонные основания — и мы двинулись дальше, к порту, где можно было выбрать гостиницу подешевле. Здесь было не так грязно и заметно просторнее. Шум накатывающих в бухту волн был уже слышен, когда кто-то ухватил меня за рукав:
— Мистер, вы ищете ночлег? У меня есть свободная комната! — голос был явно детский.
На меня смотрел юный светловолосый джентльмен лет десяти — курносый и конопатый. Это было интересно!
— И сколько запросит уважаемый хозяин? — спросил я.
— По четвертаку — и постелю свежие простыни. Комната небольшая, на чердаке — но чистая.
— Завтрак?
Мальчишка с сомнением поковырял носком башмака камень, выступавший из мостовой.
— Есть чай, хлеб и варенье...— проговорил он.
— Малиновое? — уточнил я.
— Не-е-е, кизиловое!
Мы с Тесом переглянулись. Этому парнишке явно нужны были деньги, а нас вполне устраивало его предложение.
— Веди нас, незнакомец! — сказал я.
Незнакомец спохватился, огладил волосы и по-мужски протянул руку для рукопожатия:
— Обри, сэр! Обри Фикс. Пойдемте скорей... Только четвертак — вперед, и мы заглянем в лавку, нужно купить молока.
* * *
Паренек выскочил из лавки довольно шустро.
— Вон тот дом! Она плачет! Я бегом — вы за мной!
Что всё это значило, понять было сложно, но маршрут наш был предельно ясен — почерневший от времени двухэтажный особняк у самого выхода из Бутылочного Горлышка прижимался к отвесному склону горы. Мальчишка скрылся именно там, за зеленой облупленной дверью.
Дом оказался весьма примечательным: он сохранил следы былого величия типа бронзовых дверных ручек в виде горгулий или окна-розы на втором этаже над дверью. Но в целом вид его свидетельствовал о том, что последние несколько лет его хозяева переживали не лучшие времена.
Плач младенца стал ответом на незаданный вопрос. Тес вошел внутрь и принюхался, я остановился, оглядывая обстановку. Из дальней комнаты слышался голос Обри Фикса — он пел какую-то песенку, слова разобрать было сложно. Потом послышалось характерное чмоканье, и плач стих. Так вот для кого было молоко!
— Господа, поднимайтесь по лестнице, там сверху одна комната — с витражами. Не перепутаете. Когда Элли уснет, я приготовлю чай.
Дела... Настоящий мужчина этот Обри Фикс, получается. Заботится о братишке или сестренке, денег успевает заработать, комнату сдавая, да и дом в целом в порядке... Однако тут явно жила женщина — это было заметно — по крайней мере по расческе на большом трюмо и паре женских башмачков в этажерке у входа. Мать?
Винтовая лестница проскрипела под нашими ногами, крохотный коридорчик был преодолен в два шага, дверь отворилась, и мы оказались в залитом разноцветным светом помещении. Свет уличного газового фонаря проникал сквозь винтажное окно-розу и играл красными, зелеными и синими бликами на сколах затейливой лепнины на потолке, протертом до дыр кожаном диване, двуспальной кровати без одной спинки, которая застыла в углу немым памятником прошлому... Когда-то здесь жили богато!
— Тес, ты где будешь спать — на диване или на кровати?
Огромный абиссинец с сомнением посмотрел на диван. Он точно не смог бы в него поместиться, и потому я кивнул — гигантская кровать вообще-то меня пугала. Было в ней что-то эдакое, архаичное, таинственное. Может быть, на ней вообще кто-то умер... Бр-р-р-р.
— Обри! Я дома! Обри, сынок, откуда эти продукты? — раздался молодой женский голос.
 
— Мам, Элли я накормил молоком, на ужин у нас будет чечевичная похлебка, хлеб и сыр. И чай, и кизиловое варенье.
— Как же...
— Я нашел двух постояльцев, они сверху, устраиваются...
А следующую фразу паренек произнес по-имперски, очень чисто, с мангазейским выговором:
— Кажется, один из них с твоей родины. Он похож на дедушку — так же смотрит и ровно держит спину, как ты всегда мне говоришь. 
Раздался громкий вздох-восклицание, а потом женщина сказала уже на лаймиш:
— Я пойду к Элли... Поможешь мне, солнышко? Чтобы я без тебя делала...
Я предельно четко осознал, что, видимо, мне придется задержаться в городе немного дольше, чем до четырех часов пополудни завтрашнего дня. Побег из Дагона откладывался.
* * *
Дом сверкал свежей зеленой краской, доски на крыльце были приколочены ровненько — одна к другой. Тесфайе оказался мастером на все руки.
— Масса, тяни веревку!
Я потянул, и лист кровельной жести пополз вверх, приводимый в движение простым роликовым блоком. Абиссинец сначала перехватывает его могучими руками над головой, а потом укладывает на место. Следом за первым листом отправляется второй, третий...
— Это что, ваши родственники? — Ричардс с сомнением покосился наТеса и меня, потом — на Обри, который катал маленькую Элли в коляске по тротуару.
Малышка жмурилась и агукала — такая лапочка!
— Родственники, — сказал я, — Дальние. Представляете, как я удивился, когда узнал, что у меня двое племянников!
— Теперь за этот дом могут дать неплохие деньги! А такой развалюхой казался! Вот, кстати, ваши документы. И вещи. Отличная камера, всегда о такой мечтал! — Ричардс достал из двуколки мой ранец и кофр с фотопринадлежностями.
— Бросайте полицейскую службу, и я похлопочу, чтобы вас взяли корреспондентом "Подорожника", честное слово. Слог у вас есть — я читал, как вы изложили наши показания на бумаге — любо-дорого!
— Правда? — засмущался Ричардс, — Где подписывать кровью контракт?
— Кровью не надо. Будет желание — обращайтесь в консульство Новой Империи в Сан-Риоле. Скажете — от поручика, там поймут.
— Я очень хорошо подумаю. Достало меня вот это всё... — он указал куда-то в сторону изрыгающего дым и копоть промышленного района.
Мария Федоровна — или миссис Мэри Фикс — вышла на крыльцо с кувшином воды. Толстая русая коса, серые глаза, аккуратные ямочки на щеках — настоящая имперская красавица.
— Господа, господа, я сделала лимонад... — и тут же осеклась, увидев Ричардса. 
— Мистер Ричардс сказал, что проследит, чтобы дом выставили на торги немедленно, миссис Фикс. Вы сможете уехать в самое ближайшее время. Мой вам совет — остановитесь в Яшме... А если вам по душе маленькие городки — тогда Клён. Там климат хороший, и отстроили после войны его лучше прежнего. Человеку с вашей профессией не стоит таскать вагонетки... Вы нужны людям!
Ее волнение было очевидно:
— Я вышлю вам всё, что вы потратили, до последнего талера — и не смейте отказываться! — сказала она.
Я и не собирался оскорблять ее отказом. Она имела на это полное право — сохранить лицо в такой ситуации.
Ричардс поспешил откланяться, а мы с Тесом взялись пить лимонад, и абиссинец спросил:
— Она что, вправду твоя сестра?
— Ага. Сестренка. Такие сестренки нас из-под пуль вытаскивали, жизни спасали... А тут — шахта, вагонетки...
Даже не окажись Мария Федоровна сестрой милосердия, которая уехала от ужасов гражданской войны вслед за большой любовью, я бы всё равно ей помог. Двое детей, погибший год назад от взрыва рудничного газа мистер Фикс, невозможность устроиться по специальности и изматывающий поденный труд, чтобы прокормить сына и дочь...
Это было настоящее скотство. Людям платили ежедневно, в конце смены — ровно столько, чтобы хватило на пропитание до следующей подачки. Если бы не соседка, смотревшая двух своих малышей, муж которой был матросом дальнего плавания — семья бы погибла. Обри и его мать по очереди ходили на шахту — перетаскивать вагонетки с углем.