Счастье момента

Хульда смущенно откашлялась, не зная, что сказать.
Комиссар выпустил ее из своих объятий. Потом перегнулся через стойку и заказал кофе и два светлых пива, которое пили большинство посетителей.
– Есть хотите? – громко спросил он, перекрикивая гул голосов.
В груди было тепло, а в животе что-то странно трепетало, но Хульда не хотела признавать, что нервничает. «Хороший аппетит – признак уверенной в себе женщины», – сказала она себе и решительно кивнула.
– Хорошо. Тогда я схожу за едой.
С этими словами комиссар протиснулся через толпу и подошел к девушке в бело-голубом полосатом переднике, которая с улыбкой выложила ему на тарелку булочки и мясное ассорти. Потом комиссар вернулся и поставил все это великолепие перед Хульдой. При взгляде на сочную ветчину и пивную колбаску Хульда вдруг почувствовала голод.
Она набросилась на еду. Некоторое время они с комиссаром молча жевали, поглядывая друг на друга с улыбкой и, как ей показалось, смущением.
– Ну, рассказывайте, – велела Хульда и поднесла стакан к губам, делая большой глоток. Пиво приятной прохладой прокатилось по горлу, но на языке оставался соленый привкус колбаски. Хульда почувствовала, что расслабляется.
Комиссар, напротив, выглядел настороженно. Он нервно постукивал ногой в такт музыки, льющейся из граммофона.
– Мне нечего рассказывать, – произнес он.
– Да ладно вам! Если расскажете, что выяснили, то я расскажу, что удалось выяснить мне.
Комиссар мученически простонал:
– Прошу, только не говорите, что продолжаете совать нос в чужие дела.
– Для меня они не чужие, – запальчиво ответила Хульда. – Я живу прямо за углом, на Винтерфельдплац. Рита Шенбрунн жила в моем районе, и ее убили. Вы хоть представляете, в каких условиях находятся люди там, в Бюловбогене?
– Конечно, – произнес комиссар. По нему было видно, что говорит он серьезно, и у Хульды промелькнула мысль, что Карл Норт хоть и казался образованным и деловитым, но не понаслышке знал о нищете, в которой живут многие берлинцы.
– Ну вот, – примирительно отозвалась она, – тогда вы понимаете, что я имею в виду. Эти люди в полном праве ожидать того, чтобы убийство одного из них воспринималось серьезно. Чтобы кто-то сделал все возможное, чтобы его раскрыть.
– И вы считаете, что лучше всех подходите на эту роль?
Хульда почувствовала, что краснеет. «И правда, – подумала она. – Что я о себе возомнила?» Но как бы комиссар ни злился, забыть об этом деле Хульда уже не могла.
– За прошедшие годы было пролито достаточно крови. В конце концов, все мы жаждем мира, – сказала она. – Я просто хочу помочь.
– Наверное, это профессиональная болезнь.
– Кто бы говорил.
Они уставились друг на друга, и Хульда прочитала в заблестевших зеленых глазах отражение собственного гнева.
– Иногда мне кажется, что вы вообще не хотите раскрывать это дело, – выпалила она и по выражению лица комиссара поняла, что попала в точку.
– Чушь собачья! – Он пригубил пиво и отвел взгляд. – Конечно, хочу. Просто не все из нас мечутся как молнии! Вот мой помощник Фабрициус готов разобрать Бюловштрассе по кирпичику, чтобы раскрыть дело.
– Что в этом плохого?
– Ничего. Просто быстро не значит хорошо! Однако молодежь этого не понимает, у них на уме только карьера, они хотят ковать железо, пока оно горячо.
– Значит, помощник хочет вас обойти? И это вас пугает?
Хульда поняла, что снова попала в точку, но радости это ей не прибавило. Комиссара было жаль. Она осторожно накрыла его руку своей и попросила:
– Позвольте мне вам помочь.
Он глубоко вздохнул и наконец сказал:
– Хорошо. Быть может, вы прирожденный детектив. Выкладывайте, что вам удалось разузнать?
– Не так уж и много, – призналась Хульда. – Есть одна девушка, Лена. Бедняжка живет на улице. Она, как и многие, осталась после войны сиротой и, боюсь, работает проституткой. Она знала Риту. А еще она вызывает у меня странное чувство.
– Какое?
– Думаю, что эта Лена рассказывает не все, что знает. Может, она и не лжет, но определенно что-то скрывает. А еще у меня такое чувство, словно… – Хульда не стала заканчивать фразу, боясь, что комиссар сочтет ее излишне эмоциональной.
 
– Да?
– Наверное, это прозвучит странно, но у меня такое чувство, что она ищет моего общества.
– С какой стати?
– Не знаю. Быть может, я ошибаюсь. – На мгновение у Хульды возникло искушение рассказать комиссару о странном предостережении, которое напоследок сделала Лена. «Нет, не стоит лить воду на его мельницу», – решила Хульда и в последнюю секунду придержала язык. Предостережение Лены укрепило бы комиссара во мнении, что Хульда должна отказаться от расследования, потому что это слишком опасно. Ерунда, конечно – пока все кажется безобидным и спокойным, как кинофильм на дневном сеансе. Но как ему это втолковать?
Покачав головой, Хульда посмотрела на свой стакан с сожалением обнаружила, что он пуст. Вокруг стало еще многолюднее и громче – люди переговаривались, склонившись над тарелками, и стучали приборами. Вечер пятницы, подумала Хульда. Этого следовало ожидать. Безумная рабочая неделя подходила к концу – к сожалению, не для Хульды, которой случалось работать и ночью, и даже в воскресенье. Но сегодня она могла побаловать себя и расслабиться.
Хульда повернулась к мужчине за барной стойкой и заказала две порции коньяка. Через мгновение перед ними уже стояли две наполненные до краев стопки. Хульда осторожно пододвинула одну комиссару. Поколебавшись мгновение, он поднял стопку в ее сторону и залпом выпил. Последовав его примеру, Хульда почувствовала в груди теплое жжение и облизнула губы.
– Рита Шенбрунн, – сказала она, возвращаясь к теме, – была своего рода крестной матерью всего района. Мало того, что она дружила с Лило Шмидт и выпивала с кастеляншей, так еще и присматривала за этой Леной. Девушка сказала, что даже заходила к ней в гости.
Карл рассмеялся, но смех его прозвучал совсем безрадостно.
– Тогда эта девица перед Ритой в долгу. Как-никак она отбивала у своей «крестной матери» клиентов.
– Чепуха! – резко возразила Хульда. – Они не были конкурентками. Лена привлекает педофилов, а Рита – грустных типов, которым хотелось выплакаться у мамы на коленках. К слову… разве мама не научила вас пользоваться салфеткой?
С этими словами Хульда наклонилась к комиссару и указала на желтое пятно от горчицы у него на брюках.
– Меня мама ничему не научила. Ей не было дела до своего сына.
Хульда удивленно подняла глаза. Наверное, это фраза должна была прозвучать непринужденно, но Хульда услышала в голосе комиссара неприкрытую горечь.
– Звучит ужасно, – осторожно произнесла она. – Но почему вчера, во время нашей встречи на мосту, вы слушали, как я рассказываю о своей матушке, и даже не упомянули, что пережили нечто подобное?
– Я бы не сказал, что пережил, – сказал комиссар, скривившись так, словно съел что-то кислое. – В этом-то мое несчастье.
– Что вы имеете в виду?
Поколебавшись, он посмотрел по сторонам, а потом наклонился к Хульде и сказал:
– Я – ублюдок, от которого отказались после рождения. Я вырос в детском приюте.
Слова комиссара прозвучали так мелодраматично, что Хульда чуть было не рассмеялась, но совладала с собой, чтобы не задеть его чувств. То, что одному человеку кажется глупым и нелепым, может накладывать глубокий отпечаток на жизнь другого. Хульда и сама не любила вспоминать о своем детстве, поэтому поспешила добавить:
– Это не порок, знаете ли. Вы в хорошей компании. – Она и сама слышала, каким слабым утешением это звучало.
– Вы говорите об этом с легкостью, но случившееся преследует меня всю жизнь! Что бы вы чувствовали, если бы знали: родная мать ненавидела вас настолько, что бросила в младенческом возрасте?
– Это ужасно. Но вы ни в чем не виноваты.
– Может, и не виноват. Тем не менее никто не должен об этом знать.
– Тогда мне вы зачем рассказали?