Чпр 3 (СИ)
Картина такая острая, она так резко вспыхивает перед глазами, что стоит немалых усилий ее стереть и спокойно посмотреть на него:
— Нам нужно обсудить будущее Роа и Риа.
Вайдхэн поднимает на меня тяжелый взгляд.
— Потому что при такой ситуации, как сейчас, будущего у них нет. — Я подхожу и сажусь. — Ты понимаешь, что ты разрушил их мир? Просто потому, что так захотел?
Он смотрит на меня в упор.
— Пришла сыпать очередными претензиями, Аврора? Не в тему. Потому что мне есть что ответить.
— Это не претензии, — говорю уже мягче, хотя все внутри противится этой мягкости. — Это констатация факта. Тебе есть что ответить? Отвечай, я послушаю.
— Ты не имела права их увозить.
— А ты не имел права говорить, что я должна сделать аборт.
— Я такого не говорил.
— Да неужели?
Кажется, наш разговор грозит закончиться, не начавшись, поэтому я глубоко вздыхаю и опускаюсь в кресло. Кресло стоит прямо напротив его, а наши взгляды врезаются друг в друга. Он выглядит уставшим: так, будто тоже не спал всю ночь. Под глазами круги, между сведенных бровей — глубокая складка.
— Послушай, Бен. Я пришла не ругаться. Не сыпать претензиями, если уж речь зашла об этом. Я здесь только ради Риа и Роа. Ты сам видишь, во что все это вылилось. Мои дети здесь ни при чем. Что бы не произошло между нами в прошлом, они от этого страдать не должны.
— Наши, Аврора. Это наши дети.
— Хорошо, — легко соглашаюсь, потому что он прав. — Наши. Они задают вопросы, а я не знаю, что им отвечать. Я не представляю, что им отвечать на то, что я насильно увезла их от отца. Потому что это не так. Мы расстались, Бен. Тебе нужна была твоя Лаура, ты сказал, что не хочешь детей, что дети в твои планы не входят. Теперь мне нужно как-то объяснить сыну и дочери, что тогда произошло. Почему они оказались не нужны родному отцу, и почему он так поступил сейчас.
— Ты слишком много на себя берешь, Аврора.
Ну вот, снова. Он всегда таким был, или сейчас таким стал? С ним же совершенно невозможно разговаривать.
— Я сам с ними поговорю, — произносит он раньше, чем я успеваю продолжить. — Это мое дело.
— Это и мое дело тоже! — мигом вспыхиваю я. — Мое в первую очередь. И, Бен, ты не можешь держать нас здесь. Мы не твои пленники…
— Да, могу. Нет, вы не пленники. Роа и Риа — мои дети. Ты — моя пара.
Пара. Пара, пара, пара, пара!
— Я не могу быть твоей парой, Бен. Я этого не хочу.
Он поднимается так стремительно, как пламя взлетает под порывом ураганного ветра. Обходит стол, останавливается рядом со мной. Потом стремительно вздергивает на ноги — за плечи. Стальные тиски его пальцев обжигают как раскаленный металл, но еще сильнее обжигает взгляд глаза в глаза.
— Парой нельзя стать, если кто-то из двоих этого не хочет, — произносит, приближая меня к себе и наклоняясь так, что почти касается губами моих губ. — Это первое. А второе, пара — это навсегда, Аврора. Так что забудь, выкинь из головы все мысли, что ты можешь это изменить. Пламя, которое нас связало — лучшее доказательство того, что ты этого хотела. Хочешь. Продолжаешь хотеть. Ты хочешь меня, Аврора. Ты — моя женщина. Навсегда. И этого никто и ничто не изменит.
Понятно. Меня здесь никто слушать не собирается, или у него избирательное восприятие. Но что в таком случае мешает включить избирательное восприятие мне? Хотя сейчас я могу назвать парочку причин. Или не парочку. Избирательное восприятие мне мешает включить мужчина, склоняющийся надо мной так, что я могу чувствовать его дыхание. Его близость. На эту близость мое тело отзывается совершенно нелогично, особенно если учесть все произошедшее, но где физиология и где логика.
«Мало тебе двух иртханят, которых теперь еще и отбивать у этого дракона надо?» — мысленно шиплю я себе, и это срабатывает. Хорошо так срабатывает.
Я упираюсь ладонями ему в грудь и отступаю.
— Я здесь, чтобы поговорить о детях, Бен. Только о них. Что ты собираешься дальше делать?
— Я уже обрисовал тебе перспективы, — он не сводит глаз с моего лица.
Темных. Как его пламя.
Давящий глубокий взгляд скользит по моим скулам, по губам, ненадолго врезается в глаза, и все это — как опасная близость пламени. Опасность.
— То есть в твоем представлении я должна остаться с тобой, выйти за тебя замуж и растить с тобой детей, напрочь забыв обо всем, что было.
— Я такого не говорил.
— А что ты говорил?
— Что ты должна выйти за меня замуж и растить со мной детей. Парность все равно не позволит нам подпустить к себе другого партнера.
Это самое потрясающее, что я слышала в своей жизни. Буквально. Даже если отбросить сарказм.
Ладно, с парностью я как-нибудь разберусь, если уж глубоководные фервернские смогли отменить убийственную огненную лихорадку… Я читала про нее. У меня было много времени, пока я ждала визита с Ландерстергом, и я занялась ликбезом в отношении иртханов. Огненная лихорадка раньше была смертным приговором, поэтому нет ничего удивительного в том, что врач и Элегард смотрели на меня как на дуру, когда я звонила Вайдхэну. Хорошо, что я не прочитала этого раньше, потому что иначе и мысли не допустила бы, что Бен может помочь. А он… он допустил мысль, что могут помочь глубоководные фервернские, и оказался прав.
Мои дети живы благодаря ему. В том числе благодаря ему, поэтому сейчас нам нужен компромисс. Поэтому, а еще потому, что когда мои дети проснутся, мы должны выступать единым фронтом и дать им понять, что они нужны и важны. Нам обоим. Если, разумеется, они ему нужны и важны.
— Я хочу, чтобы мы поговорили с ними вместе, — в упор смотрю на него.
— Для чего?
— Для того, чтобы мои дети знали, что нужны и отцу, и матери. Они тебе нужны, Бен? Или ты сделал это только для того, чтобы наказать меня? Чтобы причинить мне боль?
Его лицо становится просто каменным.
— Как я уже сказал, ты слишком многое на себя берешь, Аврора.
— Если они тебе нужны, если тебе важны их чувства, ты начнешь спрашивать о том, чего хотят они. Не я, а они, — я специально делаю на этом акцент. — И принимать решения, исходя из их чувств в том числе, а не только из своих хотелок и застарелых обид.
— Вот как ты это видишь? — Его взгляд становится опасным. — Хотелка. Застарелая обида?
— Бен. Пожалуйста.
На его скулах играют желваки, но он все-таки отстраняется. Кивает:
— Хорошо. Хорошо, мы поговорим с ними вместе.
И на том спасибо.
— Нужно подумать о том, что и как мы будем говорить. Мы достаточно ранили их чувства. — Я нарочно говорю «мы», чтобы не вернуться к тому, от чего ушли. На самом деле, это действительно мы, я в том числе. Я не рассказала им правду с самого начала, позволила близнецам считать, что их отец — Элегард. Это была ложь, и какими бы благими намерениями она ни была прикрыта, ничего хорошего из нее не получилось.
— Правду? — как отражение моих мыслей предлагает он.
— Правду, — подтверждаю я. — Только, пожалуйста, не вздумай говорить ее всю…
— Меня не пугает вся правда, Аврора. Уверен, их она тоже не испугает.
Да ты что?!
— Я не хочу, чтобы наши дети полжизни ходили к психологу после того, как узнают, что их отец в прошлом хотел решить проблему их появления на свет кардинально.
— Но это правда, — он отталкивается пальцами от стола.
— Не говоря уже о том, — напоминаю я, — что тебе вроде как важны их чувства. Мы об этом договорились.
— Правда в том, Аврора, — перебивает он, — что я не знал, что ты беременна. И еще в том, что я понятия не имею, как бы я поступил в тот момент, если бы узнал.
Мне почему-то все еще горько. Все еще хочется, чтобы он добавил: «Я ведь говорил о гипотетических детях. Не об этих, которым смотрел в глаза», — но он этого не говорит. Возможно, оно и к лучшему, потому что я понимаю, что тогда все сделала правильно. Правильно сделала, что увезла их, что скрыла это от него. Правильно от первой и до последней крупицы моего решения… тогда почему сейчас в сердце словно проворачивают лазерный нож?