Песня длиною в жизнь

Ив открыл дверь и сразу же отошел в сторону, чтобы впустить двух мужчин в форме.
— Мадемуазель Гассион? — спросил старший.
— Эдит Пиаф, — пробормотала она. Полицейский кивнул и слегка поклонился.
— Мы пришли…
— Избавьте себя от необходимости произносить долгую речь, — резко сказала она.
Эдит была слишком взволнована, чтобы в данной ситуации соблюдать все внешние приличия.
— Делайте свою работу, арестовывайте меня! Тогда, по крайней мере, мы покончим со всем этим…
— Арестовать вас? Но, мадемуазель Гассион… — молодой офицер смущенно переминался с ноги на ногу. — Мадам Пиаф, мы пришли, потому что у нас плохие новости.
— Что, у нас теперь повестки в суд приносит полиция? — поинтересовалась Эдит.
Затем она покачала головой, словно пытаясь отогнать от себя эту мысль, и стала молча ждать.
— Что за плохие новости? — спросил Ив.
Полицейский, который был постарше, повернулся в его сторону.
— Кто вы такой?
— Ив Монтан, жених мадемуазель Пиаф.
Она глубоко вздохнула, но ничего не сказала по поводу его заявления.
— Хорошо, что вы здесь. Когда умирает твоя мать, важно, чтобы рядом находился близкий человек, — заметил офицер, который был младше.
Произнеся эти слова, он закусил губу, поскольку явно сказал слишком много.
Эдит услышала. Она судорожно вздохнула.
— Моя мать умерла? — недоверчиво повторила она. Почему-то она всегда считала, что ведьмы бессмертны.
— Примите наши соболезнования, мадам, — проговорил старший мужчина тоном, который, вероятно, выработал за годы своей работы. Он вытащил из нагрудного кармана листок бумаги, так как, очевидно, просто не помнил имя покойной:
— Аннетта Джованна Майяр, в замужестве Гассион, также известная как Лина Марса… — Он на мгновение поднял голову, оглядел комнату, затем снова взглянул на Эдит. — Это ваша мать, не так ли?
Она молча кивнула.
— Мадам Гассион была найдена мертвой в отеле с почасовой оплатой, недалеко от площади Пигаль. Мужчина, нашедший ее, сказал, что, вероятно, все произошло из-за передозировки морфия. Тело доставили в морг. Мы ничем не смогли помочь. Мне очень жаль.
Комната поплыла у Эдит перед глазами. Она поднесла к губам рюмку, которую держала в руке. Та уже давно была пуста, и Эдит пришлось лишь слизнуть каплю бренди с ее каемки. «Это странно», — подумала она. Полученная новость обеспокоила ее, да, но не потрясла. Собственно, она вообще ничего не почувствовала. Не было горя. Не было сожаления. Была пустота. И определенно отсутствовало чувство потери. Эдит было два месяца, когда ее покинула женщина, называвшая себя ее матерью. И все же Аннетта никогда полностью не исчезала из жизни дочери, она всегда появлялась, когда искала способ что-то получить от своего ребенка. Чтобы выжать меня, мысленно поправила себя Эдит. Как лимон.
Аннетте были нужны деньги на любовников и на наркотики, которые она употребляла. Поэтому ее конец не был чем-то неожиданным. И все же ей удалось в последний раз повергнуть Эдит в ужас.
Ив подошел к Эдит и обнял ее за плечи.
— Спасибо, что уведомили нас, господа. Что теперь требуется от мадам Пиаф?
— Тело не на экспертизе, так что вы можете начать заниматься устройством похорон.
— Хорошо, — решительно кивнул Ив. — Мы займемся этим.
— Нет! — Эдит удивилась резкому звуку своего голоса. — Я попрошу Анри позаботиться об этом.
Ив тут же убрал свою руку с ее плеча.
— Анри Конте? Почему ты хочешь, чтобы именно он позаботился о похоронах?
— У Анри есть опыт. Он хоронил моего отца.
Она даже немного удивилась, что к ее рукам и ногам постепенно возвращается чувствительность. Такое облегчение, что полиция приехала не для того, чтобы арестовать ее. В каком-то смысле эти полицейские сделали нечто прямо противоположное — они освободили ее. Она осторожно поставила рюмку на подоконник рядом с собой, подошла к мужчинам в форме и протянула им руку.
— Пожалуйста, оставьте портье адрес морга. Мой друг Анри Конте займется этим вопросом. Желаю здравствовать.
— Не могли бы вы дать автограф… — проговорил молодой полицейский, но смешался, когда его коллега ткнул его локтем в бок.
 
Вежливо кивнув на прощание, Ив закрыл за ними дверь.
— Мне очень жаль, — сказал он, повернувшись к Эдит, и с печалью посмотрел на нее. — Теперь обоих твоих родителей нет на свете. Это, должно быть, большая потеря для тебя.
Она покачала головой и даже слегка улыбнулась.
— Нет. Я ничего подобного не чувствую. В определенном смысле я, несмотря ни на что, любила своего отца. По крайней мере, он хоть как-то заботился обо мне, в то время как моя мать этого не делала. Я с самого начала была к ней совершенно равнодушна. Знаешь, она никогда не относилась ко мне так по-доброму, как твоя мама.
— Моя семья всегда будет и твоей семьей, — торжественно пообещал Ив. — Что бы ни случилось.
 ГЛАВА 4 
 
Авеню де Ваграм была одной из широких улиц, ведущих от площади Л’Этуаль. Как правило, автомобили проезжали здесь достаточно свободно, но в тот вечер движение было затруднено: колонны машин двигались мимо домов в стиле Осман[70], и свет фар то и дело освещал их фасады. Элегантные дамы и господа покидали свои автомобили и направлялись к театру «Л’Этуаль», еще больше зрителей устремилось в ту же сторону от станции метро.
Эдит стояла у одного из окон кабинета администрации и наблюдала за происходящим снаружи. С той позиции, которую она занимала, Эдит видела не очень много, зато знала, что ее окно находится прямо над афишей, объявляющей о премьере. По ее просьбе имена Эдит Пиаф и Ива Монтана на этой афише были напечатаны шрифтом одинакового размера. Определенно, концерт собрал много людей.
Сегодня вечером не осталось ни единого закутка в зрительном зале, который не был бы продан в качестве хотя бы стоячего места. В продажу выпустили тысячу пятьсот билетов, и Эдит слышала, что предварительное бронирование на следующие выступления тоже было очень многообещающим. Собственно, лучше и быть не могло, теперь оставалось лишь добавить последние штрихи и обеспечить тем самым взлет Ива.
Она отвернулась от окна, прошла через пустые комнаты театральной администрации, и вскоре ее каблуки застучали по лестнице. За сценой жизни было намного больше. Она поприветствовала музыкантов, которые настраивали инструменты, пробежала в поисках Ива мимо рабочих сцены. Из зала до нее донесся гул голосов, и где-то прозвенел первый звонок.
Наконец она его увидела — спрятавшегося за складками занавеса, погруженного в глубокую задумчивость. Казалось, что он повторяет свою программу еще раз, такт за тактом. Какой перфекционист из него получился ее стараниями!
— Дорогой…
Потревоженный тем, что его так внезапно оторвали от размышлений, он вздрогнул, но тут же успокоился.
— Как хорошо, что ты здесь. Я хотел спросить, как справиться с этой смешной частью песни «Полосатый жилет»? Как думаешь, может, мне стоит изменить темп исполнения?
— Не волнуйся, мы же опробовали эту программу во время турне, она хороша.
Эдит взяла его руку и положила ее себе туда, где висел на цепочке маленький золотой крест. Его пальцы были совсем холодными.
— Даже если ты не веришь в силу святой Терезы из Лизьё, в этот раз ты должен довериться ей и уповать на ее помощь.
— Мы же были сегодня в церкви, — возразил он. — Разве этого недостаточно?
— Нельзя самому судить о том, какая просьба о помощи будет достаточной.
Ив наклонился и поцеловал ее в шею.
— Ты моя святая, — прошептал он, выпрямляясь, и прикоснувшись губами к ее уху.
— Не богохульствуй, — строго пригрозила она. Но ее улыбка показала, что эта строгость притворна. — Тьфу-тьфу-тьфу, Ив!
— Тебе тоже удачи, Малышка.
Через десять минут на сцене появился не Ив, а Эдит. Она знала, что обескуражит его этим, но это было совершенно спонтанное решение, заставившее ее сделать шаг из-за занавеса. С помощью техника она пробралась сквозь красные бархатные портьеры. И теперь она стояла в свете прожекторов в полном одиночестве перед публикой, которая в основном пришла из-за нее. А ее сердце было полно любви к человеку, которому предстояло вот-вот появиться здесь и сделать шаг в свое профессиональное будущее. Она вглядывалась в ряды театрального зала, построенного в имперском стиле. Почти ослепленная, она различала лишь темную массу, хотя иногда тут и там попадались знакомые лица. С момента, когда она вышла на сцену, воцарилась изумленная тишина. Это был первый раз, когда Эдит Пиаф вышла перед тем, кто должен был стоять у нее на разогреве.