Огарок во тьме. Моя жизнь в науке

Возвращаясь к былым дням лиловых галстуков и моего голландского критика – сама идея расширенного фенотипа избежала его гнева, за что я был благодарен, поскольку он обладал на редкость острым умом и языком под стать. Хоть он и был заслуженным светилом в нашей общей сфере деятельности и создал значимую теорию происхождения человека, он не всем был по нраву. Один из второстепенных персонажей Ивлина Во, дядюшка Перегрин, был “известный зануда, проклятие и бич светских салонов”. К сожалению, вынужден сказать, что критик моего наряда имел схожую репутацию (в мире этологии при одном упоминании его имени коридоры мгновенно безлюдели) вкупе с бережно лелеемой манией преследования. Ходили слухи (не лишенные правдоподобия), что Амстердамский университет платил ему полноценную зарплату профессора с одним строгим условием – чтобы его нога никогда не ступала в Амстердам. Он поселился в Оксфорде.
Боюсь, он был мишенью и для других недобрых насмешек в Нидерландах. Однажды он отправил в некий голландский журнал статью на английском языке, в которой содержалась опечатка: “Man is a ridicolous species”. Он имел в виду “nidicolous” (“гнездовой”), то есть вид, чьи детеныши полностью зависят от родителей – как, например, птенцы дрозда, – в противоположность “nidifugous” (“выводковый”) – как, например, цыплята или ягнята, которые покидают гнездо на своих собственных ногах и намного более привлекательны для нас. Авторитетные редакторы журнала, безусловно, знали, что автор имел в виду, но в притворно-извинительном исправлении, вышедшем позже, сослались на то, что не смогли связаться с автором, поскольку он был в африканских джунглях, и им пришлось спешно принимать решение, полагаясь на законы вероятности: “ridiculous” (смехотворный) в английском языке встречается намного чаще, чем “nidicolous” (гнездовой), и оба можно получить мутацией в одну букву из слова с опечаткой. Поэтому опубликованная версия гласит “Man is a ridiculous species” (“Человек – смехотворный вид”). Что ж, возможно, его мания преследования и имела под собой некоторые основания. В наши дни эту работу исполнял бы компьютер с проверкой правописания – и, скорее всего, пришел бы к тому же выводу.
  
Холодная вода, горячая кровь
 
Дальше я остановлюсь на конференции 1978 года в Вашингтоне: там произошел инцидент, вошедший в устные предания о так называемом “социобиологическом конфликте”, и, в отличие от большинства рассказчиков этой истории, я был ее очевидцем. Эту конференцию организовали этолог Джордж Барлоу, мой старый друг из Беркли, и антрополог Джеймс Силверберг, чтобы обсудить социобиологическую революцию и ее дальнейшее развитие. Звездным докладчиком был Эдвард О. Уилсон, автор, собственно, книги “Социобиология”; меня тоже пригласили, потому что как раз в это время набирал популярность “Эгоистичный ген”. Между грандиозным опусом Уилсона и моей книжкой помельче было много пересечений, хотя ни одна из работ не повлияла на другую. Одно из важных различий между ними состояло в том, что важнейшая теория Джона Мэйнарда Смита об эволюционно стабильных стратегиях (ЭСС) играет значительную роль в “Эгоистичном гене”, но загадочным образом отсутствует в “Социобиологии”. Это я считаю самым серьезным недостатком великолепной книги Уилсона, хотя в тот момент критики не обратили на него внимания – и, как отмечалось в предыдущей главе, мое выступление на вашингтонской конференции было посвящено именно этой теме. Может быть, критиков отвлек шквал глупых политических нападок на последнюю главу книги Уилсона, в которой говорилось о людях; от этих нападок косвенно пострадал (но не сильно) и “Эгоистичный ген”. Вся прискорбная история полно и беспристрастно изложена в книге “Защитники истины” социобиолога Уплики Сегерстроле.
На вашингтонской конференции я сидел в зале на общем обсуждении, когда на сцену ворвалась пестрая орава студентов и сочувствущих леваков и один из них выплеснул на Эдварда Уилсона стакан воды. Уилсон тогда получил травму при подготовке к Бостонскому марафону и передвигался на костылях. Некоторые журналисты писали о “графине ледяной воды”, который ему “вылили” на голову. Возможно, было и это, но я в суматохе разглядел только, как кто-то плеснул водой из стакана примерно в направлении Уилсона: ее принял на себя Дэвид Бараш, который взмахнул своей бородой в стиле Бернарда Шоу (или У. Г. Грейса [32]) в сторону обидчика в классическом демонстративном жесте воинственности приматов. Бараш, кстати, написал легкий и ясный учебник социобиологии для студентов, а в более поздних книгах он проявил себя как мудрый, человечный и прозорливый голос нашей области исследований. Нападавшие выкрикивали лозунги, очевидно, навеянные гарвардской кликой марксистов под предводительством Ричарда Левонтина и Стивена Гулда, так что присутствие самого Гулда на сцене оказалось весьма кстати: ему представился случай процитировать ленинское порицание “детской болезни левизны”. В том же духе выступил и сильно огорченный председатель – он встал и произнес гневную речь, заключив ее словами: “Я марксист, и я хотел бы лично попросить прощения у профессора Уилсона”. Сам Эд Уилсон воспринял это с присущим ему благодушием. Полагаю, он, как мы все, знал, что в этой кутерьме, не стремясь выиграть, все же одержал тихую победу.
   
Северный соловей
 
В 1989 году Майкл Руз, основатель и главный редактор журнала Biology and Philosophy, организовал конференцию, посвященную “пограничной зоне между эволюционной наукой и философией”. Эта конференция выделялась не столько темой, сколько местом проведения: Мельбу, деревушка на одном из островов у берегов севера Норвегии. Запомнились даже не красота местности или белые ночи, но – как бы это назвать – социология места проведения конференции. Когда-то Мельбу была процветающим центром рыболовной промышленности, но наступили трудные времена. В ответ на перемены судьбы объединение жителей во главе с местным зубным врачом основало культурный центр, в котором собиралось устроить конференц-зал, проводить в нем мероприятия и таким образом привлечь в деревню деньги. Самым необычным в этом предприятии было то, что все в нем работали на добровольной основе, вкладывая свое время, деньги и ресурсы бесплатно – движимые, по всей видимости, чистой альтруистической заботой об интересах общества. Может быть, я немного преувеличиваю, но мы, иностранцы, за столом и на полуночных прогулках чаще беседовали о том, как нас изумляет идеализм местных жителей, чем о темах самой конференции.
Мельбу запомнилась двумя милыми эпизодами. Торжественный ужин у нас проходил в огромном цилиндрическом хранилище рыбной муки (который больше не служил по исходному предназначению из-за упадка в промышленности, но все еще хранил отголоски запаха). К назначенному часу мы собрались снаружи и выстроились в длинную очередь – не только участники конференции, но, видимо, и большинство жителей деревни: почти все они трудились там волонтерами. Мы стояли и стояли. И стояли. В конце концов один норвежский коллега-биолог отошел из очереди, чтобы выяснить причину задержки. Вернувшись, он со смехом представил нам отменное объяснение: “Повар напился!” Это было настолько в духе Мельбу и так в точности похоже на сюжет “Ночи гурманов” из сериала “Башни Фолти”, что наше нараставшее нетерпение растворилось в добродушном хохоте. Мы все еще были в приподнятом настроении, когда наконец вошли в гигантский цилиндр и были встречены великолепным зрелищем – по всему периметру были расставлены тысячи свечей. С самим ужином было все в порядке.
“Но еще живы твои соловьиные песни” [33]. В первый вечер конференции я был на фуршете в зале культурного центра и вдруг лишился дара речи: в соседнем помещении пел один из самых прекрасных голосов, какие я когда-либо слышал. Околдованный, я вышел из столовой и пошел на звук, словно на зов дочери Рейна. Это было прелестное сопрано в сопровождении струнного квинтета явно профессионального качества, звучал ностальгический вальс – возможно, венский. Я был в восхищении и занялся расспросами. Струнный ансамбль действительно оказался профессиональным – они каждый год приезжали в Мельбу из Германии, чтобы выступить бесплатно, из любви к месту и его идеалистическому духу. Сладкозвучным сопрано оказалась Бетти Петтерсен – норвежка, не немка, врач из Мельбу и член той самой организации во главе с зубным врачом, которая основала культурный центр. За время конференции мы сдружились, но, к сожалению, с годами потеряли друг друга из виду.