Реймунд Стург. Лабиринт верности (СИ)
Часть 2. Глава 8. Вас не рассудят сталь и кровь
Дирк де Кабестэ встретил де Рано, не заметив грязи на одежде драгуна, и провел на место боя — двор дома сенешаля. Укрытый плитами щербатого камня, поросшего травой и лозами, он был удобнее в эту погоду, во всяком случае, удобнее грязной, сырой земли.
Двор был окружен кольцом фонарей и тремя треножниками, горевшими достаточно ярко и стабильно даже под дождем, чтобы можно были комфортно совершить обряд обоюдодоступной смерти. На противоположном краю двора мокли под дождем сенешаль и поэт. Похоже, они ждали уже некоторое время.
— Опаздываете, господа, — посетовал де Эль, — вы готовы?
— Приносим извинения, — ответил, перекрикивая шум дождя, де Кабестэ. — Готовы.
Дирк, на правах секунданта вызванной стороны, поинтересовался:
— Не угодно ли господам примириться и, принеся смиренные извинения перед Единым за мысль о кровопролитии, завершить дело богоугодным миром?
— Благодарю, но причина боя слишком серьезна, — ответил ненаигранно мрачно Марк де Эль. — Кровь должна пролиться.
— Что ж, — продолжил Дирк, — господа, это бой чести, до смерти, сдачи одной из сторон или невозможности продолжать дуэль по объективным причинам.
— Сходитесь, — закончил сенешаль.
Поэт и драгун, любовник на службе церкви и убийца в чужой шкуре, они сходились, сжав рукояти клинков, не обращая внимания на струи холодного ливня, пробирающего до костей, под неверным светом укрытого за стеклом огня. Они медленно шли навстречу смерти или победе по старым плитам из камня, укрытые древними кампанскими лесами от лишних глаз.
Оба шли прямо. Драгун не горбился. Его стойка была не знакома поэту. Противник держал клинок иначе, к тому же это был палаш, тяжелее и мощней его тяжелой шпаги. Де Мелонье почувствовал тревогу, но холод дождя не загасил в нем пожара ярости против негодяя, оскорбившего его сестру и уведшего единственную за многие годы женщину, в которую поэт, черт возьми, все же влюбился на самом деле. Ярость и уверенность в победе придавали Алану сил, но в голове теснились мысли. Хоть и приятные, но лишние. Ученый размышлял о гордячке де Тиш и своей бедной сестренке. Он боялся, что наутро дуреха будет горько плакать о погибшем драгуне. Женщины столь переменчивы, де Мелонье любил сестру — самого близкого человека с самого детства, и не хотел, чтобы она винила брата в свершенном кровопролитии. Но выбора, кажется, не было, разве что не убивать негодяя? Нет, невозможно. Переменчивая женская природа. Отчасти поэт был благодарен де Рано, только навязчивые посягательства лейтенанта позволили ему понять, сколь настоящими были чувства к холодной магессе. Ради этих чувств не жалко и умереть. Впрочем, умирать он не собирался, Алан был уверен в победе, а еще он лелеял в душе мысль, что, когда разлучника не станет, Аделаида наконец-то обратит внимание на того, чью любовь так грубо отвергала. Поэт шел на смертный бой, полный мыслей о жизни.
Алан атаковал без разведки, флешем. На всей доступной скорости в нижний сектор, притворно не прикрытый высоким противником. Могучий батман, а вернее, просто невероятно быстрый удар огромной силы, сбил шпагу вниз, заставив ее выбить искры из каменных плит. На инерции пролетевший вперед де Мелонье получил сокрушительный удар окованным ботфортом в лицо, неприятно захрустел нос, кожа на прекрасном лице разлетелась лоскутами, он откатился и с трудом поднялся, пораженный.
Антуан де Рано. Он уже не думал ни о чем лишнем, мрачные мысли о преданных женщинах и собственной ничтожной гнусности ушли вместе с обликом драгуна. Реймунд Стург сбросил оковы роли. Он позволит себе гадливо осматривать себя в зеркало позже. Сейчас он был ремесленником, трудягой, завершавшим длительную и кропотливую работу. Все прочее осталось в тумане разума живого человека, которым он в данный момент не являлся. Против де Мелонье сейчас выступал бесстрастный и неумолимый механизм смерти.
Противник медленно шел по кругу, играя клинком. Поэт понял, что ошибся, он почувствовал горечь. Горько было умирать молодым, горько было понимать, что, получая деньги от церкви за низкие, скотские дела, он так и не успеет потратить их на научные проекты, которые мечтал воплотить в жизнь, дабы, выйдя из грязи, искупить перед миром свою гнусь, облагодетельствовать всех.
Финт, взмах, батман, от которого немеет рука, перенос, и, о чудо! Удар прошел, клинок вошел в правое плечо ненавистного драгуна, вырвав кусок мяса дуэлянта. Де Рано откатился и, легко подбросив клинок правой, перехватил его левой.
Где-то раздался взволнованный вскрик де Кабестэ, тревожно зашептались Торн де Шальгари и Алекс де Гизари. Стиснул рукоять клинка Марк де Эль. Все эти жалкие фигляры были на стороне своего мнимого друга, Алан угрюмо усмехнулся про себя. «Вы для него такая же грязь, как и я». Ощущение одиночества, отсутствие поддержки неожиданно придало ему сил, сейчас все зависело только от самого ученого, победа или гибель. И никого на линии битвы.
Де Мелонье почувствовал кровь и озверел. Он наседал на своего противника многоступенчатыми атаками с финтами, выпадами и переводами, еще дважды он достал врага, а теперь это был именно враг, в грудь и ранее раненный бок.
«Достаточно», — эта мысль мелькнула в мозгу Реймунда в тон вспышке молнии, осветившей хмурое небо.
Внезапно Алан понял, что враг играл с ним. Что все это было зря, что его хитро, подло и банально убивают. Что ж, возможно, это достойная награда за всех тех, кого он обманул и довел до смерти лживыми посулами любви.
Он хотел жить, он хотел прокричать: «Сдаюсь!», но не успел. Реймунд крутанулся, отталкивая устремленную к нему в выпаде шпагу, набрал энергию и в безумном волчке рубанул противника по голове, с оттягом, по-кавалерийски, как, возможно, учили де Рано. Палаш вошел в череп со стуком, как будто рубили полено, и сломался в страшной ране, в стороны разлетелись осколки металла и куски левой лобной и затылочной костей черепа поэта. Красные ошметки мозга выпали, отделенные от основной желеобразной массы, вывалился глаз, повиснув на нитке нерва.
И вот поэт ушел, ушел в когти демонов их странного Гольвадийского ада, где бог мертвых стал властелином зла. Ушел, ибо ради великих целей он творил зло, и за зло отправился в преисподнюю, унося с собой свои благие намерения.
Реймунд упал рядом с телом поверженного врага, делая вид, что его удар был случаен. Подняться ему помогли уже секунданты, и, поднимаясь, он уже видел — де Мелонье бесповоротно мертв. Стург знал — священники Единого, некоторые из них, соответствующего храма, например, Бога Целителя, могут воскрешать. Но лишь не больше чем через 10–20 минут после смерти, и то только те, которые обладают великой силой, а таких поблизости нет. Возможно, смогла бы Жанетта, если бы ее святость не была направлена исключительно на разрушение. Ни магия, ни колдовство, ни иные мистические силы уже не смогут воскресить того, кто лишился половины мозга. Дело сделано.
Решительно отказавшись от помощи бывших секундантов, а ныне по сути сообщников убийства, Стург пошатываясь, изображая шок, отправился в лес: «Прогуляться и прийти в себя, а потом к доктору, конечно».
В лесу он заглянул под вяз и обнаружил… отсутствие тела, что ж.
«Значит, алмарцы тоже кое-что могут. Ноль-ноль. Надеюсь, мы более не встретимся, уполномоченный ночной гость».
Судьба четверых
Той ночью каждый из бывших друзей Антуана де Рано поступил сообразно велениям сердца и разума. Кто-то по совести, кто-то по приказу страха.
Дирк де Кабестэ, единственный умелый дуэлянт, наблюдая за боем, понял, что лейтенант не тот, за кого себя выдает, еще раньше жертвы. Ради былой и зыбкой памяти дружбы он бросился, когда все закончилось, к раненному человеку, которого уже не считал ни другом, ни драгуном де Рано. И раньше прочих убедился, что на холодных, залитых дождем выщербленных каменных плитах двора, сидит не человек, а зверь, свирепый хищник в человеческом обличье. Дирк испытал страх, честь аристократа и простая человеческая честность требовали задержать негодяя. Но Дирк не хотел отправиться вслед за поэтом.