Избранные циклы фантастических романов. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Чьи-то руки жестко вздернули его на ноги, Ветровский открыл глаза, пытаясь понять, что произошло и что происходит, и тут же увидел труп.
Широко открытые глаза, распахнутый рот и безмерное удивление во взгляде — почему он так удивляется? Чему он теперь может удивляться?
Дернулись, смыкаясь, наручники за спиной.
— Какого черта здесь творится? — Охранник, белый от злости, ткнул пальцем в Десятого. — Ты! Отвечай, что произошло?
— Я… я ошибся… в отчете… Четвертый на меня разозлился и напал… а Седьмой вступился… а Четвертый его пытался задушить, Восьмой тоже что-то пытался сделать, я не понял, а потом Четвертый хотел убить Восьмого, но Седьмой его толкнул, и Четвертый упал, порвал кабель, а он под напряжением, и были искры, свет погас… не знаю, что дальше было… — Парня трясло.
«Сколько он здесь? — отстраненно подумал Стас. — Уже так легко употребляет номера вместо имен, но еще не стал таким, как они».
— Стоп. Теперь еще раз: кто его убил? — Охранник указал на труп. — Меня не интересует твой отчет, это ты начальнику смены объяснять будешь. Кто убил номер тридцать два-шестнадцать-четыре?
Десятый побледнел.
— Я не знаю…
— Ты только что говорил, что его толкнул Седьмой.
— Я не знаю, я ошибся, я не разглядел… я не знаю!
Стас вздрогнул. Ну почему, почему, если где-нибудь появляется неприятность, он обязательно в нее влипает? И ведь это на второй день заключения! Он только решил, что будет вести себя примерно, будет старательно избегать продления срока и обязательно выйдет отсюда…
— Его толкнул я, — тихо сказал Ветровский.
— Зачем ты это сделал?
— Он угрожал нашим жизням. Это была самозащита.
— Кому именно он угрожал?
— Мне, Десятому, Восьмому.
— Значит, его убил ты.
— Не убил. Толкнул.
Темная пелена полного отсутствия эмоций холодила душу безупречной нерушимой защитой, и Стас был счастлив, что эта защита у него была. Иначе… нет, лучше себе это не представлять.
— В результате чего он умер.
— Да.
— Все ясно. Уведите его в карцер. Остальные пусть наводят здесь порядок. Во время ужина — на наказание. Всем все ясно?
В ответ раздалось мрачное и нестройное «да». В самом деле, понятнее некуда.
В карцере оказалось темно, тесно и очень холодно. Настолько холодно, что сидевший в штанах, носках и рубашке Стас замерз примерно через полминуты. Влажный ледяной воздух пробирался под ткань, присасывался к коже, проникал внутрь, замораживая кровь в венах, холод обжигал горло, а сломанное и потревоженное сегодня ребро болело так отчаянно, словно решило отболеть за всю предстоящую неделю. Но холод был во много раз хуже боли, а в карцере недоставало места даже для того, чтобы встать в полный рост, не то что ходить.
Ветровский, с трудом сдерживая стон, перевернулся на тонком матрасе, уперся ногами и ладонями, заставил себя отжаться от пола — раз, второй, третий… К десятому стало чуть теплее, к двадцатому он уже согрелся, а на двадцать пятом, не выдержав, едва не упал — прямо на ребро.
Минут пять он отдыхал, потом перевернулся на спину, уперся ступнями в стену, и начал поднимать корпус. Потом — ноги. Потом опять стал отжиматься, и так до тех пор, пока футболка не стала мокрой от пота. Только после этого Стас понял, что переборщил, и теперь воспаление легких ему практически обеспечено. Несколько минут полежал и снова начал по кругу, но теперь медленнее, осторожнее — чтобы одновременно и сохранить тепло и не вспотеть.
Шли минуты, складываясь в часы. В карцере было почти жарко. Правда, теперь болело не только ребро — ныло все тело, даже те мышцы, о существовании которых молодой человек до сегодняшнего дня даже не подозревал. Таких нагрузок не было даже на тренировках — впрочем, на тренировках не шла речь о выживании. Те, кто ходил туда, — они были смешные и наивные и искренне верили, что самое страшное, что с ними может случиться, это избиение гопниками, отчисление из института и то, что родители узнают что-то об их поведении и времяпрепровождении. Они только слышали о том, что бывает за пределами Питера, они никогда не задумывались о том, что на самом деле происходит внутри зданий, принадлежащих корпорациям, и даже предположить не могли, как живут очень, очень многие жители их города.
 
Еще месяц назад Стас был таким же. Камера предварительного заключения, суды, предательство Ордена, случившаяся с Аликом беда, неожиданный поступок Лешки, неделя в отделе тестирования — это все едва не сломало его. Но все же не сломало.
А здесь, в окружении людей, осужденных за самые различные преступления, он неожиданно увидел готовность прийти другому на помощь, решимость защищать «своих», строго караемое «недоносительство». Ветровский помнил, как это было в институте: помочь — только если будет выгода себе, защищать — только себя, за других никому страдать неохота, а уж настучать на ближнего своего ректору — и вовсе милое дело.
Неужели в заключении люди становятся лучше? Конечно же, нет. В армии, тюрьме, на войне, в других экстремальных ситуациях человек всего лишь раскрывает то, что в нем есть, то, чем он является и на что он способен.
Стас глубоко вдохнул, усаживаясь на пол у стены и стискивая пальцами мучительно ноющие виски. Мысль развивалась дальше.
Здесь, в тюрьме, люди в большинстве своем были лучше. Именно потому, что постоянный психологический прессинг и непрекращающийся стресс очень быстро выбивали из заключенных все наносное, оставляя только то, чем человек являлся на самом деле.
Это не в тюрьме люди были лучше. Это на свободе они были хуже.
Тем временем холод вновь начал свое медленное, но неотвратимое наступление. Стас стиснул зубы, переворачиваясь. Отжаться хотя бы десять раз. А теперь еще хотя бы пять… и еще раз пять…
Дверь бесшумно распахнулась, в темноту карцера хлынул яркий свет, болезненно резанул по глазам.
— Тридцать два-шестнадцать-семь, на выход!
Он перевернулся на спину, сел, часто моргая, пытаясь приспособиться к освещению. Потом вспомнил, что бывает за промедление, торопливо поднялся на ноги, прижимая руку к больному месту, пригнулся, выбираясь из-под низкого — от силы полтора метра, а то и меньше — потолка.
Наручники сомкнулись за спиной.
— Куда вы меня ведете? — без особой надежды на ответ поинтересовался Ветровский. Получил болезненный толчок в бок, аккурат поверх сломанного ребра, заткнулся. Убивать всяко не будут — он еще не отработал деньги, которые корпорация заплатила за него государству.
Его провели по чистому, хорошо отремонтированному коридору, мимо небольшого холла, уставленного красивыми креслами и столиками, потом навстречу попалась дорого одетая женщина с папкой документов — Стас явно находился в «человеческом» секторе филиала, куда вход заключенным обычно был заказан.
— Аркадий Венедиктович, мы доставили тридцать два-шестнадцать-семь. Куда его?
— Снимите наручники и посадите на стул. — Ответственный за государственных работников поднял голову, окинул «гостя» долгим взглядом. — Пульт от ошейника давайте сюда. И — марш за дверь!
Конвоиров как ветром сдуло.
Ветровский вытянул перед собой руки, помассировал запястья и молча уставился на Новомирского.
— Ну и чего ты на меня так смотришь? — спокойно поинтересовался тот. — Эх… чаю хочешь? Горячий.
— Нет, спасибо.
— Это просто чай. Если мне нужно будет от тебя что-нибудь узнать, я узнаю это без сывороток и всего такого прочего. Так что, горячий чай будешь? — повторил он.
Стас размышлял всего пару секунд:
— Буду.
— Вот и хорошо. А сигарету?
— Тоже буду.
— Замечательно, — Аркадий Венедиктович нажал кнопку селектора. — Чай и сигареты. Быстро!
Не прошло, наверное, даже минуты, как в кабинет вошла миловидная девушка с подносом. Поставила чашки, пепельницу, положила пачку сигарет и зажигалку. Взглянула на шефа — и быстро вышла.
Стас прикурил, с жадностью затянулся, параллельно подумав, что нет худа без добра — это первая сигарета с момента ареста, так что курить он в любом случае бросит.