Избранные циклы фантастических романов. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
И только теперь заметил того, кто уже несколько минут наблюдал за ним, стоя в тени многоэтажного дома.
Высокий, крепко сложенный человек. Кожаные штаны, тяжелые ботинки. Промокшие длинные волосы змейками облепляют лицо и плечи, несколько прядей падают на грудь. Крылья за спиной полурасправлены, с кончиков перьев срываются звенящие капли.
В одно мгновение от безмятежного покоя, царившего на душе Стаса, не осталось и следа. Сознание затопила ненависть, по нервам стеганула утихшая было боль потери. Хотелось закричать от переполняющей злости, но ярость перехватила горло, не выпуская наружу ни звука, не позволяя бешенству выплеснуться куда-либо. Был только один путь, и сейчас Ветровский не думал, да и попросту не помнил о том, что говорил Кате Годзальской. Он не собирался разговаривать с убийцей, он собирался его убить.
Тихо щелкнуло лезвие выкидного ножа, Стас сделал два быстрых шага, сконцентрировался на цели — все, как учили. И прыгнул. Быстро, точно, резко. Сейчас, еще одно мгновение, даже меньше — десятая доля мгновения, и острая сталь прорвет обнаженную кожу, проскользнет между ребрами, пронзит сердце. И неважно, что будет дальше — сейчас он просто делает то, что должен сделать. Нет, даже не так — он делает то, чего не может не сделать.
Наверное, мальчишке казалось, что он очень быстр и тренирован. Что его бросок стремителен, атака безошибочна, и удар неотвратим. Наверняка он так и думал.
Коста спокойно проводил взглядом прыжок Ветровского. За миг до столкновения мягко отшатнулся в сторону, перехватывая руки, чуть сжал правое запястье Стаса — тот негромко вскрикнул, выпуская нож.
Несколько секунд Коста пристально вглядывался в глаза юноши. Ярость и ненависть в них сменились каким-то странным, смешанным чувством. Крылатый никак не мог понять, каким именно, хоть и ощущал, что это очень важно — именно сейчас понять.
Сперва он хотел просто отбросить Стаса, но почему-то передумал. Медленно разжал руки, Ветровский тихо всхлипнул и осел на асфальт. Обхватил себя за плечи, не отводя взгляда от Косты. И Крылатый внезапно понял — нет, далеко не все, но самое главное: он понял, что его поняли. Понял — и не поверил.
Стаса трясло. Перед глазами метались картинки чужих воспоминаний, сердце сжималось от чужой боли, сознание меркло от чужого ужаса и от собственного понимания. Сквозь эту тугую полупрозрачную пелену чужого он еле улавливал слова этого… существа, которое убило тысячи людей, но и кару несло такую, что Стас оказал бы ему величайшую милость, убив. Но Крылатый сам не позволил себя убить — он добровольно принял свое воздаяние и не считал себя вправе прервать мучительную жизнь.
Когда он снова обрел способность дышать и осознавать реальность, Крылатого рядом не было. Ветровский медленно поднялся на ноги, все еще не до конца понимая, что произошло. Помотал головой, стряхивая влагу с волос и лица, смахнул каплю с кончика носа. Трясущимися руками достал чудом не вымокшие сигареты, закурил, укрывшись от дождя под аркой.
Ненависть осталась, но не к мечу, а к тому, кто его держал. Убивает не меч — а Крылатый был только лишь мечом. Может, сложись жизнь Стаса иначе, он не был бы способен это осознать, но все было именно так, как было. И он знал.
Он еще найдет того, кто на самом деле виновен. Он отомстит.
К первой паре Стас пришел вымокший до нитки, продрогший, но в его глазах можно было разглядеть тень принятого решения — если уметь видеть. Ни о чем уже не думая, он спокойно вошел в аудиторию, опустился на свое место, включил комп.
И случайно поймал взгляд Черканова. Злой взгляд, в котором светилось предвкушение. Ветровский вздрогнул, ощутив это предвкушение, — наверное, именно такими были глаза Крылатого когда-то давно, когда он… нет, об этом лучше не думать.
Галина Викторовна о чем-то рассказывала, Стас слушал ее вполуха. Пальцы привычно метались над клавиатурой, записывая лекцию. Он отстраненно подумал, что надо купить, наконец, хороший диктофон и поставить функцию распознания голоса — прекрасно поставленную речь декана программа переведет в текст безошибочно.
Все еще смутное, но уже обретающее форму дурное предчувствие усилилось, заставив Ветровского чуть повернуть голову и посмотреть на Олега. Черканов не отрывал взгляда от двери, лишь иногда глядя на часы. Эмпатия Стаса, все еще обостренная после невероятной вспышки, передавала ему напряженность ожидания, некоторую нервозность и готовое прорваться ликование. Еще совсем немного…
Стас поймал себя на обжигающе-остром желании уйти. Сослаться на плохое самочувствие, отпроситься с середины лекции — Галина Викторовна поймет, он, в конце концов, лучший студент факультета… ну, один из двух лучших студентов.
Он не успел.
Без стука распахнулась дверь аудитории. На пороге возникли трое полицейских. Один из них, с нашивками лейтенанта, первым шагнул вперед, коротко произнес, не позволяя преподавательнице возмутиться невиданным произволом:
— Станислав Ветровский присутствует?
Стас медленно поднялся на ноги. Все, бежать поздно. Не успел.
Недоразумение? Конечно же, нет. Слишком много торжества в глазах Черканова. На лице лишь удивление, такое же, как на лицах остальных, но взгляд… Взгляд ясно говорил Стасу: да, это сделал я, мой враг.
— Я — Станислав Ветровский.
Лейтенант кивнул своим спутникам, те мгновенно оказались рядом с юношей. Стас не успел даже охнуть — на запястьях сомкнулись холодные браслеты магнитных наручников.
— Вы арестованы. Не сопротивляйтесь, это лишь усугубит вашу участь. Вы имеете право на адвоката, вы имеете право хранить молчание, вы имеете право на выкуп после суда. Вам есть что сказать?
Стас помотал головой. Предчувствие беды исчезло — ему на смену пришло ощущение полного краха.
Под прицелом плазмеров его вывели из аудитории.
ЧЕТВЕРТАЯ ЧАСТЬ
I
…остался как приют невежд
Витраж из сотканных желаний,
Разбитый автором надежд.
— Вы арестованы. Не сопротивляйтесь, это лишь усугубит вашу участь. Вы имеете право на адвоката, вы имеете право хранить молчание, вы имеете право на выкуп после суда. Вам есть что сказать?
Студенты, оцепенев, смотрели, как на их сокурсника надевают наручники, как выводят из аудитории под дулами плазмеров. Женьке казалось, что он слышит их мысли, суматошные, напуганные… жалкие.
«Ни фига себе, в нашем институте, вот так вот?»
«А я думала, Ветровский — приличный парень. Хорошо, что я с ним не общалась почти!»
«Тьфу, напугался. Боялся, за мной… хорошо, что его забрали, не меня».
«Ой, как страшно… и любопытно! Как в детективах!»
«Интересно, а за что его?»
И в самом деле. А за что?
Алфеев вскочил, бросился следом за полицейскими, даже не заметив, что вслед за ним, игнорируя крик Галины Викторовны, метнулся Олег. Женька выбежал в коридор, Черканов застыл в дверях.
— За что вы его забираете? В чем его обвиняют? — выкрикнул Алфеев, впервые в жизни готовый ринуться в драку.
Лейтенант остановился, обернулся. Чуть скривился и ответил:
— Ветровский задержан по постановлению следователя. Его подозревают в подделке документов, сетевом покушении на человека, распространении запрещенной литературы, подрыве государственных устоев и… — на лице полицейского отразилось крайнее отвращение, — педофилии.
В первый момент Женьке показалось, что он ослышался.
— В чем? — тихо переспросил он.
И в этот же момент так и стоявший в дверях Черканов ахнул:
— Педофилия?
И не было ни единого сомнения в том, что хоть кто-то из находившихся в аудитории его не расслышал.
Первый, он же самый сложный этап операции по избавлению от ненавистного однокурсника прошел как по маслу, без единого сбоя. Олег с трудом сдерживал улыбку всякий раз, когда вспоминал взгляд Ветровского, в котором читались страх и понимание. Да, Ветровский определенно догадался, кому обязан таким поворотом событий. Вот только доказать он ничего не смог бы. Ничего и никому. Хотя бы потому, что кто теперь будет его слушать, после таких обвинений?