Избранные циклы фантастических романов. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

— Не сочту. Продолжай.
Катя глубоко вдохнула. Ей явно было сложно рассказывать, но в то же время — с каждым словом становилось легче. Коста обнял девушку крепче и добавил, постаравшись, чтобы слова прозвучали как можно мягче:
— Не бойся ничего. Просто расскажи.
— Я не помню почти ничего… только ощущения. Зачем-то достала кинжал, порезалась им… Не понимаю, как это получилось. Потом появились тени, они надвигались со всех сторон, хотели забрать меня. Стало страшно, как никогда в жизни, я посмотрела на лезвие, там… там был узор, а в этом узоре — ты… а с другой стороны — череп, оскаленный череп, очень злой. Я чувствовала исходящую от него ненависть… Нет, я сперва посмотрела, потом появились тени, а потом я порезалась! И закричала, но меня никто не мог услышать, вокруг выла метель, стало очень холодно, и эти тени, их все больше и больше… Я хотела убежать, избавиться от этого, хотела выбросить кинжал, но только сильнее сжимала его. А потом упала. Я не помню, как и почему. И не помню, что было дальше — я потеряла сознание, падая, и пришла в себя уже здесь… Ты меня поймал?
— Да, — хрипло сказал Коста. Ненависть сводила горло. Катя не рассказала ничего, что могло бы точно указывать на виновника, но Коста кожей ощущал убийцу. — Как он выглядел? Человек, который подарил кинжал.
— Я не помню. — Девушка прижалась сильнее. — Помню только кожаный плащ… он вообще был странно одет, не по нашему времени. Но я не помню ни лица, ни голоса.
— Ясно. Что с твоей раной?
Идиот! Сволочь бесчувственная! Он должен был спросить об этом раньше! Ладно, вчера он был не в состоянии вообще что-либо замечать, но сегодня-то!
Вместо ответа Катя подняла руку. На внутренней стороне предплечья змеился тонкий сизый шрам. На вид ему было не меньше месяца.
— Понятия не имею как, но… Вчера я замотала руку бинтом и забыла — не до того было. А сегодня вот так вот…
— Это хорошо. Покажи мне нож.
Малазийский крис. Прекрасно сбалансирован — для криса. Лезвие бритвенно-острое, клинок классический, с тринадцатью изгибами. Узор на лезвии произвольный, ни в какие отчетливые картинки не складывается.
— Сейчас ты видишь что-нибудь в узоре?
Катя долго разглядывала клинок, потом покачала головой.
— Нет… Ничего не вижу, просто узор, и все. Но вчера был рисунок, я точно помню!
— Была иллюзия рисунка, — покачал головой Крылатый. — И я знаю, кто это сделал. Нет, не спрашивай — не отвечу. Не имею права. Но я разберусь с этим. Он больше не станет причинять тебе вред.
Не станет. Потому что незачем. Потому что Коста сегодня уйдет, чтобы больше никогда не вернуться. Ярость клекотала в груди, но он сдерживал желание сию секунду сорваться с места, найти Теодора и заставить ответить за то, что тот едва не сделал.
— Как скажешь…
Она закрыла глаза, прижимаясь всем телом к нему. В этом не было ничего от сексуальности и вожделения — только тепло и близость. Все. Коста вздохнул и тоже закрыл глаза, наслаждаясь последними мгновениями счастья, от которого он сегодня навсегда откажется.
Эта история с крисом и падением слишком четко дала Крылатому понять, насколько уязвим тот, у кого появляется некто ему дорогой. И сколь страшная опасность угрожает тому, кто рискнет стать дорог Косте. Он не хотел Кате такой участи и не хотел каждую секунду думать о том, в безопасности ли она. Сам он обеспечить ей реальную защиту не мог. Кто он, в конце концов, против того же Кейтаро? Или даже Теодора, у которого нет ни единого шанса против Крылатого в прямом бою, но который просто не позволит делу дойти до боя. Оглушит ментальной атакой и сделает все, что посчитает нужным. Это против людей Коста силен или даже против Повелителей. Но из слуг Закона он — слабейший.
— Коста… Ты не уйдешь? То есть, конечно, уйдешь… но ты ведь вернешься?
Надо было сказать правду. Или соврать — но так, чтобы она поверила.
Он не смог:
— Не знаю.
— Я без тебя не смогу, — тихо проговорила Катя и уткнулась носом ему в шею.
Коста поверил. Сразу и безоговорочно. А поверив — заставил себя об этом забыть. Она не могла без него, а он не мог, не имел права быть с ней. Ради нее самой — какая фальшивая, по сути, фраза! Жаль, что так оно и было.
 
— Ты не знаешь меня. Не знаешь, кто я, что я делаю. Если бы ты знала…
— …то это ничего бы не изменило. Я не маленькая влюбчивая девочка, правда. И я знаю, что не смогу без тебя. Не смогу — и все.
— Даже если…
— …даже если Ветровский говорил правду. Даже если то, что он говорил, — самое малое из того, что ты делал и делаешь. Это ничего не изменит. Это не изменится, даже если я сама этого захочу… — очень тихо прошептала она. Коста повернулся, посмотрел ей в глаза — и ему стало страшно. Потому что она говорила чистейшую правду, которой не могла знать. Но знала.
Так. Стоп. При чем здесь Ветровский?
— Ветровский?
— Да, Стас Ветровский. Он учится в том же вузе, что и я, только на психфаке. — Она поняла его непонимание по-своему. — Это еще в прошлом году было… Вскоре после того, как мы с тобой впервые виделись. Он нарисовал тебя и уронил листок, а я подняла и узнала. Он настоял на разговоре и рассказал, что ты якобы убил его отца. Мы тогда не договорили, пришел Кирилл, и мне удалось сбежать. Потом Стас долго вообще ко мне не подходил, а недавно мы случайно встретились в парке. Он повторил, что ты убил его отца, точнее, что он видел тебя над телом отца, но если он ошибается, он хочет это знать, а если не ошибается, то тоже хочет… извини за сумбурность. Я ему не верю, вернее, я верю, что он верит в то, что говорит, но он просто ошибается…
— Нет. — Коста коротко перечеркнул горевшую в глазах девушки надежду. — Он не ошибается, он говорит правду. Хотя иногда это одно и то же. Но не в этот раз. Я действительно убил его отца.
— За что? — Она не понимала. Но она и не боялась. Косту это одновременно радовало, пугало и злило. Насколько проще было бы обоим, если бы Катя просто отказалась иметь с ним дело!
В глубине души Крылатый понимал, что, даже если он покажет ей те фотографии, она может и не испугаться. Он прочел это знание в ее глазах и поверил.
— Не знаю. Это был приказ, который я должен был исполнить. Не спрашивай меня об этом, пожалуйста. Я не стану говорить.
— Хорошо, не буду… — Она покорно наклонила голову, прижалась сильнее. — Я тебя все равно…
Каким-то чувством Коста успел понять, что она скажет. И отчетливо осознал, что этим словам звучать нельзя.
Он сделал единственное, что мог в том положении, котором находился, — накрыл ее губы своими, ловя смертельно опасное признание, впитывая в себя, не позволяя роковой фразе прозвучать.
Поцелуй не был ни страстным, ни тем более исступленным. Несколько минут оба медленно и плавно изучали друг друга. Закрыв глаза, водили кончиками пальцев по коже. Чувствовали свое дыхание на чужой коже, и чужое — на своей. Чужое становилось своим.
В какой-то момент стало слишком близко, и Коста разорвал поцелуй. Осторожно, насколько мог, но разорвал.
Время сыпучим песком текло мимо, а они лежали рядом, ощущая свое-чужое тепло, и молчали.
— Стас говорил, он хочет знать правду, — негромко произнесла Катя, когда молчание начало становиться слишком густым и тягостным. — Я обещала, что передам тебе, если когда-нибудь увижу.
— Ты знаешь его лучше. Что даст ему правда?
— Я ее не знаю, — пожала она плечами. — Ты мне не сказал всего.
— Я не смогу сказать.
— Знаю. Потому не спрашиваю больше.
— Спасибо…
— Не нужно меня благодарить.
Сколько еще времени они так пролежали, Коста не знал, да и не хотел знать. Он впитывал каждое мгновение счастья, пусть вовсе не такого безоблачного, как хотелось бы, но все-таки чистого и настоящего счастья. Да, он понимал, что поступает по-свински, давая сейчас Кате надежду, но сил отказаться не было.
Секунды, минуты, часы текли плавно и размеренно, а Крылатый все никак не мог решиться. Говорил себе: «еще пять минут», «еще полчаса», «еще мгновение» — и оставался.