Избранные циклы фантастических романов. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Для того, чтобы менять мир, надо изменить общественное сознание. А для этого необходимо понимать это сознание, знать, о чем думают люди, чем они живут. Помечтав о телепатии, Стас вздохнул – и отнес документы на факультет психологии в ВИП.
Теперь дело было за малым – поступить на бюджетное отделение. Пять экзаменов, из них три – обязательные для любого факультета: обществознание, иностранные языки (английский, немецкий), и тестирование знания точных наук, и два – профильные, теория общей психологии и личный доклад на свободную тему. Обществознания и языков Стас не боялся, к точным наукам тщательно подготовился, равно как и к общей психологии, а для доклада выбрал максимально свежую, "не повторную" тему – психологическая помощь, как избавление от наркозависимости. Благо, этот самый доклад можно было писать, основываясь на личном опыте [166].
Теплый плед уютно грел плечи. Погасив лампу, Стас притянул колени к груди, обхватив их руками. Ассоциативная цепочка: "экзамены – тема доклада – собственный опыт" неминуемо вызывала воспоминания об одном из самых жутких и в то же время теперь, когда все осталось позади, одном из самых сладких воспоминаний. Сладких потому, что это осталось в прошлом…
– Добрый вечер, – Стас поднял глаза от книги.
Вениамин Андреевич замер в дверях.
"Все же остался… Но хватит ли ему сил?"
– Добрый вечер, Стас, – инженер улыбнулся. – Поставь, пожалуйста, чайник. Почаевничаем, и поговорим, как же нам с тобой жить.
Чаёвничание вместе с разговорами растянулось до четырех часов утра. Ветровский выдвинул ряд условий, которые юноша должен был выполнять, и если обязательное поступление в университет и какая-либо работа по выбору до начала вступительных экзаменов были приняты легко, то когда речь зашла о джампе…
Стас выкручивался, как только мог. Просил отсрочки, предлагал вариант с постепенным увеличением промежутка между приемами, уменьшением доз и так далее. Он настаивал, умолял, кричал, даже едва не плакал, но Вениамин Андреевич был неумолим. В конце концов инженер достал бумажник, вынул из него купюру номиналом сто евро и положил на стол.
– Возьми и уходи. Если тебе дороже наркотик – это твой выбор. Я не стану тебя принуждать, но и иметь с тобой что-либо общее не желаю.
– Что, если я принимаю джамп, так я уже и не человек и меня можно просто так выкинуть на помойку? – ощерился Стек. Он ожидал почти что любой реакции – оправданий, грубости, обвинений, но только того, что последовало дальше.
Вениамин Андреевич устало потер переносицу двумя пальцами, и взглянул за скалящегося волчонка.
– Не совсем так. Если ты принимаешь наркотики и не собираешься от них отказаться – то да, ты не человек. Ты раб наркотика, раб человека, поставляющего тебе наркотик, раб обстоятельств и еще очень, очень многого. Если ты принимаешь наркотик, ты никто и ничто.
– Вы сами говорили, что наркомания – это болезнь! – вскрикнул Стек. Его доводило до бешенства спокойствие Ветровского, сочувствие и даже жалость в глазах.
– Безусловно.
– И что же, я не человек потому, что болен? – только выпалив фразу, он понял, что сам загнал себя в ловушку.
Инженер устало, грустно улыбнулся.
– Ну вот видишь, ты же сам все сказал. Ты болен, и ты это понимаешь. Но тебе нравится твоя болезнь, и ты не хочешь от нее лечиться. Ты не хочешь получать образование, иметь семью, друзей – ты хочешь только продолжения своей болезни. Это твой выбор, на который ты имеешь право. Я не буду осуждать тебя, но знай – мне тебя жаль. Да-да, Стас, ты вызываешь жалость, как и любой наркоман. И не надо оскорбленно метать молнии глазами. Если ты хотя бы раз осмелишься быть с собой искренним, то поймешь, что я прав.
– Не надо! Меня! Жалеть! – прошипел юноша, испепеляя взглядом собеседника.
– Почему? Ты молод, красив, наверняка талантлив. Но вместо того, чтобы жить, ты предпочитаешь прятаться в ложных видениях. Вместо того, чтобы добиваться всего того, чего ты можешь добиться, ты губишь себя. Ты выбираешь вместо жизни – гниение заживо. Как же тебя не пожалеть?
 
– Мне больше нравится слово "посочувствовать", – в последний раз попытался огрызнуться Стек, но и этот его выпад пропал втуне.
– Я тебе не сочувствую, – холодно проговорил Вениамин Андреевич. – Я тебя жалею. Ты достоин только жалости, но никак не сочувствия. Вслушайся в это слово: со-чувствовать. Чувствовать вместе, испытывать те же чувства, сопереживать им. Но я не хочу испытывать и переживать чувства наркомана. Наркомана я могу только пожалеть, ибо наркоман жалок, следовательно – вызывает жалость. Раб наркотика, раб всего. Никчемность. Не способный ни на что, причем по своему собственному выбору. Никто.
Мягкость, с которой он вел весь разговор, испарилась без следа. Голос инженера звучал жестко, холодно, больно раня каждым словом. Стас в полной мере ощущал всю эту презрительную жалость – так можно пожалеть убогого, просящего милостыню на церковной паперти [167].
– Но я не…
– Не что? Не раб? Раб, самый что ни на есть настоящий. Ты гораздо больше раб, чем те несчастные, кто вынужден работать на корпорации за одно только лишь пропитание, потому что их к тому вынудили обстоятельства, зачастую от них не зависящие, а ты свое рабство выбрал сам, добровольно и осознанно.
Больше возразить было нечего. Стек ушел в глубины сознания, Стас опустил голову. А Вениамин Андреевич продолжал:
– Я в последний раз предлагаю тебе выбор. Либо с этой самой секунды ты раз и навсегда отказываешься от наркотиков – тогда ты можешь остаться жить здесь. Я помогу тебе с работой, оплачу обучение, если не сможешь поступить на бесплатное. Либо же ты забираешь эти деньги, – он кивнул на сиротливую купюру, лежащую на столе. – Забираешь и уходишь. Навсегда. Выбирай.
Повисла пауза. Юноша нервно ломал пальцы. С одной стороны, он не хотел возвращаться в трущобы, к голодному и полному опасностей выживанию. Да и обижать доброго человека, готового сделать для него так много, он не хотел. С другой стороны… с другой стороны был только джамп. Легкий, ерундовый наркотик, не особо-то опасный для здоровья, да и вообще одно баловство! Неужели так уж обязательно от него отказываться? Да чем он может навредить, в самом деле! Это почти что как сигареты – ну да, для здоровья не полезно, но ведь ничего страшного!
Он побледнел.
"Я оправдываюсь перед собой. Джамп – наркотик, и наркотик опасный. Если у меня нет дозы, я способен почти на все, чтобы ее достать. Любой, кто дает мне наркотик, может получить власть надо мной, сделать меня своим рабом. Я и в самом деле жалок".
Холодные, трезвые, и смертельно болезненные мысли промчались с бешеной скоростью, оставив за собой лишь пустоту.
Стас медленно поднялся на ноги.
– Я должен дать ответ сейчас? – безэмоциональным и каким-то бесцветный голосом спросил он.
– Не обязательно, – инженер пожал плечами. – Но если с этого момента ты примешь наркотик еще хотя бы один раз – я буду считать это ответом.
– Хорошо, – он поплелся к двери. Медленно зашнуровал ботинки, натянул свитер и куртку. Оглянулся на Вениамина Андреевича.
Тот стоял рядом, внимательно изучая юношу.
– Заходи, когда определишься с выбором.
Холодный ветер бросал в лицо пригоршни мелкого, колкого снега. На набережной Невы это было почти нестерпимо, на Ланском шоссе стало проще, а когда Стас зашел в Удельный Парк, злые поцелуи снежинок стали почти неощутимы.
Он бродил по заснеженным аллеям до самого рассвета. Снегопад стих, небо над головой очистилось, яркая синева бледнела с каждой минутой. Когда горизонт на востоке окрасился в золотисто-алый, юноша покинул парк.
Через час он уже был в Свободном городе. Снег и солнце преобразили даже трущобы, обрядив их в белый-белый атлас с синими и розовыми всполохами. Зимнее покрывало окутало развалины и покосившиеся дома, скрыло покореженный асфальт и ржавого цвета крышки старых канализационных люков. Некрасивым осталось только одно – жители. Люди, населявшие Свободный город, остались такими же и снаружи, и изнутри.